Лестница казалась бесконечной, сдавившие ее с обеих сторон каменные стены источали могильную стынь.

Но даже этот холод не мог остудить бушевавших в груди Леотихида ярости и стыда. Анталкид! Поганый свин столько времени был посвящен во все его тайны, вставлял палки в колеса секретным планам, и потешался над ним, как над неразумным щенком! А он-то, дурак, воображал себя страшно умным и могущественным, в то время как являлся всего лишь одной из марионеток в театре добродушного толстяка-эфора. Боги, какой стыд! Анталкид мог погубить его в любой момент, но почему-то не воспользовался ни одной из предоставлявшихся ему возможностей. Леотихид похолодел. Неужели подлый жирный хорек надеялся, что Леарх никогда не попадется, собирался вечно быть тайным кукловодом честолюбивого молодого стратега? Или… или Леарх не единственный в его окружении, кого прибрал к рукам вездесущий интриган? Но кто еще? Проклятье, уж не…

Абсурд!

Усилием воли Леотихид подавил грозивший вырваться из-под контроля приступ подозрительности. Нет, Арсиона не может быть агентом, и Полиад тоже. В своих лохагах элименарх был уверен полностью, а остальные «белые плащи» не были посвящены в тайную деятельность младшего Агиада, являясь простыми исполнителями. Значит, если у Анталкида и есть на крючке кто-то из слуг или стражников, то персона незначительная и Леарха заменить неспособная. А раз так, можно спокойно проводить сегодняшнюю операцию, не опасаясь иных подвохов. И если все получится, как задумали они с братом, и римский консул будет вышвырнут из города, мерзкому толстяку можно будет предъявить счет. А то и устроить «несчастный случай», своими силами или же, на крайний случай, с помощью благодарного господина Горгила.

В конце лестницы показался светлый прямоугольник выхода. Ступени и стены стали заметно суше. Подземелье осталось внизу.

Элименарх заставил себя переключиться с мыслей о мщении эфору на более насущную задачу спасения сегодняшней операции. Итак, Анталкид, как уверял Леарх, не собирался устраивать ловушки и даже не хотел сообщать о раскрытом им заговоре своему хозяину, римскому сенатору. Подобное добросердечие эфора вызывало у Леотихида недоумение, однако он был склонен доверять правдивости подвешенного на дыбе секретаря. Причина, по которой Анталкиду вздумалось играть в доброго дядю — и не только в этот раз — в настоящий момент стратега не интересовала. С этим можно будет разобраться позже, а сейчас имел значение лишь тот факт, что подобное поведение толстого интригана значительно облегчало Леотихиду работу. Леарх сообщил, помимо всего прочего, что Эвполида должен разыскать в праздничной толпе и предупредить о покушении переодетый в сатира наемный мим. Остеречь Леонтиска, выходящего из Персики, было поручено вольноотпущеннику, выдающему себя за продавца пирожков. Судя по тому, что Анталкид точно знал, где будет находиться в первой половине дня каждая из намеченных жертв покушения, Леотихид сделал вывод, что у эфора был свой соглядатай и в стане Эврипонтидов. Это несколько утешило молодого элименарха — не он один попал в суп толстяка.

— Полиад, — позвал он лохага, когда они уже вышли из подземелья и направлялись по боковому коридору к главной лестнице дворца. — Ты понял, что нужно сделать?

— Сатир на храмовой площади и лоточник у Персики. Хватаем их до того, как они успеют шепнуть пару слов нашим малышам. Все оказалось проще простого, — узкие губы начальника «белых плащей» раздвинулись в легкой усмешке.

— Не каркай.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — трижды сплюнул через плечо Полиад. — Этих… клоунов, что — кончать?

— Нет, — Леотихид по привычке задумчиво почесал пальцем бровь. — Допросишь, потом отправишь в подвал, к первому. Похоже, сегодня мы соберем целую коллекцию шпионов доброго эфора Анталкида.

— Понял, — кивнул лохаг. — Можно выполнять?

— Иди, времени осталось в обрез, — Леотихид бросил взгляд на стоявшую в продомосе дворца старую клепсидру. — Боги, два с половиной часа до полудня!

— Успеем, — уверенно проговорил Полиад.

— Ступай сейчас же. Я буду на площади перед храмом Диониса, отправляюсь туда немедленно. Когда перехватишь ряженых, сообщишь.

Когда белый плащ Полиада, последний раз мелькнув среди колонн, исчез из виду, элименарх, прошептав: «Представление начинается», направился к выходу из дворца. На ступенях его ожидала свита, около полусотни человек: клиенты, товарищи по агеле, «белые плащи». И Арсиона.

— Заждались, уважаемые? — закричал Леотихид, перекрывая гомон их приветствий и восклицаний. — На праздник! Мы идем на праздник!

Праздничная толпа наполовину заполнила площадь Хоров у большого храма Диониса. Все — и граждане, и перийоки — были одеты в белые одежды, увенчаны венками и виноградными гроздьями и находились в приподнятом настроении. Мужья привели с собой жен, те прихватили детей и приближенных рабов, притащились, опираясь на палки, высохшие старики, в другое время не покидающие до ма. Повсюду шныряли, разнюхивая, что можно стянуть, вездесущие сыновья граждан из агелы, отпущенные из стен школы по случаю праздника, и ничем неотличимые их собратья из уличных мальчишек — дети неполноправных спартанцев, не имевшие права обучаться в государственной военной школе. Свое возмущение подобной несправедливостью голодранцы вымещали с помощью кулаков и щенячьей злобы, подлавливая учеников агелы на задворках домов и в глухих закоулках. Причем старались нападать так, чтобы соотношение было примерно три к одному, иначе возникала вероятность не справиться. Летели брызги крови и зубы, клочья одежды и обдираемая мальчишескими телами штукатурка. Юные дорийцы вымещали друг на друге бурлившую в крови агрессивность, что была получена в наследство от воинственных предков.

Более старшие отроки, уже выжившие из этих младенческих баталий, собирались группами, готовясь принять участие в обязательном для любого из спартанских праздников состязания в воинских дисциплинах: беге, метании копья, панкратионе и гопломахии. Держались они независимо, разговаривали нарочито грубо и небрежно, обсуждали и осмеивали — меж собой — будущих противников. И в то же время не могли удержаться от косых любопытных взглядов в сторону этих самых противников, зачастую толкавшихся неподалеку.

Точно так же особняком держались девушки из обеспеченных семей. Одетые в праздничные, высоко подпоясанные двойные и тройные хитоны, нацепившие свои скромные бусы и сережки, девицы готовились к торжественному хороводу, вплетая друг другу в волосы ленты и виноградную лозу.

Только что закончилось состязание хоров, и царь Агесилай, сидевший на утопавшем в гроздьях троне, с шутками и необходимыми обрядами начал награждать победителей. По правую руку молодого скипетродержца сидели почетные гости: римский сенатор Марк Фульвий Нобилиор и македонский вельможа Лисистрат, слева восседала прямая, как копье, царица Тимоклея, за спинкой царского трона неподвижно стояли Эврилеонт и Иамид, гиппагреты-лохаги Трехсот, как и положено, с обнаженными мечами в руках. На пестрых половиках, постеленных прямо на землю, близ трона стояли остальные иноземцы и спартанская знать. Все остальное пространство широким кольцом обступила народная масса. Простые граждане не стеснялись бурными криками поддерживать или, наоборот, оспаривать решения царя и эфоров в отношении принимавшего награду хора. Оживление толпы поддерживали переодетые сатирами продавцы вина, которые, несмотря на ранний час, уже появились на площади со своими весело булькающими бурдюками. В полной мере их время наступит вечером, после захода солнца, когда празднество перерастет в истовое гульбище с вакхическими плясками, молодецкими забавами, неумеренными возлияниями вокруг огромных костров и кипучим развратом в ближайших кустах и рощах.