Пока бессмертные трепались про любовь в деревенском доме под Костромой, смертные выступали про погоду по московскому телевизору, обещали такой же ливень.

– Неправда, - обронил Васька, прослушав прогноз.
– Будет солнечно. По меньшей мере полдня.

– Ты и про погоду знаешь?
– восхитилась Дуня.

– Я знаю, что минут через пятнадцать нам уходить надо. То есть лучше сначала ногами, а лететь только в крайнем случае, - вслушиваясь в себя, вещал Васька.

– Да, - тихонько подтвердила его прозрачная подруга.
– Но я полечу сама, без вас. Так надо.

Иван Иванович с мукой всего сердца посмотрел на неё, душу Марии: любовь пронизывала каждую молекулу его существа, томление, надежда, отчаяние - всё соединилось и спеклось, и больно было до духоты. Никогда ещё не любил он свою жену так полно, счастливо и безнадежно. Только теперь, когда он узнал, что другой человек на самом деле свободен, как птица, - только теперь он что-то понял в любви. Понимание пробиралось в него с хрустом, с чудовищным нажимом на все его былые мнения, на всё устоявшееся, мирское, обычное. Он с негодованием вспомнил, что долго-долго был важной птицей; теперь он вспомнил это своё многолетнее чувство: я - учёный, ты - жена, я - человек, ты - женщина. Раньше это было безотчётно, как само собой. Наверняка и Мария чувствовала его высокомерие, не проявлявшееся ни в чём, кроме деталей быта и покровительственных взглядов. И она подыгрывала ему в этом: прикидывалась директором очень учёного института, всячески подчёркивая свои организаторские способности и подшучивая над научными. Она была ему хорошей, самоотверженной женой, а он принимал это как должное, потому что гордился собой, в своей науке продвинутым и великим. Какой же путь надо было, оказывается, пройти, чтобы из-под окаменелостей предрассудков выбить каплю живой воды, полюбить ближнего, как самого себя! О Боже! Какое постыдное опоздание!

– Ты чувствуешь, что я чувствую?
– робко спросил он у птицы.

– Да...

Она вдруг встрепенулась вся, вытянула шею, посмотрела по сторонам, словно выбирая путь, взмахнула прозрачно-перламутровыми крылами, вылетела через окно и исчезла в толще ливневой тучи.

– Потерпи, сынок.
– Иван Иванович погладил сына по опустевшему плечу.
– Я думаю, и ты узнал любовь, и тоже сначала было больно, да?

– Да, - вздохнул Васька.
– Я теперь с наслаждением говорю ей мама... Даже представить нельзя, какими болванами, пнями бесчувственными, вообще дубьём были мы всего какой-то год назад!

– Не то слово, - вдруг подала голос зелёная птица, самая молчаливая. Она вообще несколько дней не говорила. Только дремала или чистила изумрудные пёрышки.

– Ну давай же, признавайся наконец: ты-то кто такая?
– нетерпеливо воскликнул Васька.
– Ты полетишь с нами? И вообще - что ты означаешь?

– Я - душа Михаила, учёного, который придумал препарат бессмертия...
– шёпотом призналась птица и перелетела с плеча Ивана Ивановича на верхнюю деку больших настенных часов.

Васька с отцом рванулись к её нежной шейке, но, опомнившись, опустили сжатые кулаки.

– Понятно, почему ты на мне сидела, - сказал Ужов.
– Меня ж в бумаги записали как изобретателя. Коллега! Оказывается, вот кто виноват. А я тебя поначалу совсем не раскусил!

– Я в худшем положении, чем вы оба, не беспокойся!
– утешила Ужовых изумрудная красавица.
– Меня уже совсем нету на Земле. Я выпил антивакцину...

– Так она всё-таки есть?
– громко закричали все. Даже Федька прибежал с работы, с вопросом на лице.

– Была. Я всё выпил - и растворился в воздухе. В вашей московской квартире. Извините. Я хотел вам помочь, но не успел. Всё перепутал. Ну как мне выпросить у вас прощение?!
– Птица, похоже, говорила искренне.

– Рецепт помнишь?
– строго спросил Иван Иванович.

Молчание.

– Говори, зелень!
– заорал Васька.

– Помню, - еле слышно ответила птица.
– Но это бесполезное знание. Без уникальной лаборатории нашего института сделать нельзя ни вакцину, ни антивакцину. Я хотел поговорить с Марией Ионовной... когда был жив. Но не успел. Она хотела найти лабораторию, пригрозила Аристарху... но тоже не успела. Вы ведь знаете, как её... ужасно... поймали?

– Знаю, знаю!
– кричал на птицу Васька.
– Но только потому знаю, что у меня дальновидение открылось, пропади оно пропадом! Что теперь делать-то? Сфантазируй ещё что-нибудь, гений хренов!

– Я не могу. Я теперь безмозглая сущность, неприкаянная. У меня мозг умер вместе с телом... Я распадусь на бессмысленные части, это очень скоро. Но вы - могущественны. У вас ещё есть время исправить дело. Летите в Москву. Там что-то начинается, - печально говорила, сидя на часах, зелёная с фиолетовыми перышками на шейке сущность бывшего Михаила, бывшей птицы, бывшая видимой - и вдруг стала невидимой. Растворилась.

– Господи!
– Дуня принялась крестится.
– Куда она делась? В часы?

– Ага, вместо кукушки будет!
– Васькина ярость.

– В какие-нибудь демоны подался, - резюме Ивана Ивановича.

Дуня прижала к себе покрепче свою красную птицу, Федька потянулся к своей синей. Но синяя птица, хлопнув его крылом по шее, погрозила, как несмышлёнышу, забывшему вымыть руки перед едой:

– С тобой, Фёдор, на все века всё ясно. Восстанавливай флору Земли до первозданности, помнишь свой урок? То-то же. Марш на двор! Я буду посещать тебя и принимать работу.
– И она улетела. Скорее всего за новым красным вином.