Когда до Москвы осталось несколько шагов, Ужовы остановились, дождь усилился. Наступило 4 сентября. Васька прижался к отцу:

– Ты знаешь, пап, я что-то привык...

– К дождю?
– улыбнулся отец.

– К тебе. Я люблю тебя. Маму тоже. Мне вдруг стало стыдно, что я был вундеркиндом.

– Ты и сейчас вундеркинд.

– Но теперь мне от этого стыдно, понимаешь? Я перестал считать себя самым умным.

– О, за одно это тебе многое простится!
– рассмеялся отец.
– Я надеюсь вскоре примкнуть к твоему коллективу излечившихся от гордыни. Вот-вот примкну. Внимание: примыкаю!

Они, счастливые, обнялись и поднялись в воздух. Московская атмосфера сразу дала понять им, что граница города ими пересечена: запахло.

– Ерунда, правда, пап?
– сказал Васька, целуя отца, от чего Иван Иванович попал на седьмое небо. И ему там очень понравилось.

– Вась, чмокни ещё!

По уши в непривычных нежностях, отец и сын летели над Москвой, перестав думать и не выбирая пути. Просто летели и летели, обнимаясь всем существом, которое впервые оба ощутили как общее.

Над Кремлём их засекли. Их вообще ждали круглосуточно, и вдруг подарок - сами явились, в самую серединку! Дежурные сообщили старшему офицеру. Тот велел следить за малейшим движением объектов, не трогая. Дело было в том, что именно в тот момент успешно завершилась спецоперация по похищению генерала Сидорова из клиники: старший офицер справедливо решил, что гипнотизёров он уж как-нибудь и сам найдёт. Причём особо молчаливых.

Кузьму Африкановича начали будить в шесть утра. Медсестра не справилась, позвала санитаров, стали думать, но не справились с этим процессом и разбудили врача. Он, чуя большие осложнения в судьбе, примчался, перевернул генерала на спину и - парик свалился сам. На койке генерала спал один из санитаров клиники, талантливо загримированный, переодетый и до помрачения заколотый снотворным.

– Понятно.
– Врач быстро осмотрел палату. Ничего.
– Молчать до гробовой доски, понятно? Или пока я не прикажу говорить. Понятно?

Персонал в панике испарился. Врач сел в кресло у окна и пощупал свой пульс. Понятно. Позвонить жене генерала? И что сказать? Вашего мужа, то есть нашего самого ответственного пациента, почётнейшего чекиста, кладезя какой-то бесценной информации, которую мы должны были получить и не получили, - украли? И куда мы смотрели? А куда мы смотрели? Ну и на закуску врач запрограммировал феерическое предложение: возьмите себе на память, сударыня, вашу маленькую оранжерею... Вообразив это всё в красках и в лицах, врач тихонько выбрался из палаты, прихватив с собой улики - парик, пижаму, мелкие личные вещи генерала, маску-грим, - бросив голого санитара в объятиях Морфея.

В его кабинете был сейф, где он хранил мелкие зеленоватые деньги, которые иногда высыпались - совершенно случайно - из карманов пациентов. Не желая травмировать их материальными воспоминаниями о покидаемой светской жизни, врач собирал эту шуршащую падалицу в коробочку. Годами.

Сейчас она могла пригодиться. Открыл, пересчитал, положил в кейс, закрыл сейф, переоделся в городское платье, вышел, сел в машину и поехал на вокзал. Да-да, на Белорусский вокзал. Он же не сумасшедший, чтобы летать в такую погоду на самолётах. И, выбрав новое направление в жизни и творчестве, купил билет до Минска.

Старший офицер сидел рядом с похищенным Кузьмой Африкановичем и ждал. Генерал спал - почему-то в полном молчании, хотя офицер прекрасно помнил, что рассказывал о постоянном ночном словотечении Сидорова его врач.

"Может, на него так действует привычная кабинетная обстановка? Успокаивает?" - с надеждой подумал старший офицер.

Занималось утро. Хмурое, серое, мокрое. Старший офицер с небольшим злорадством подумал о трясущихся в ледяных облаках Ужовых. Ничего, недолго вам всем осталось Родину дурить. Все эти секреты - вот они, в кулаке. Он даже руку вскинул. Правую. И по локтевому сгибу хлопнул - левой. Левой. Левой.

Перед глазами размечтавшегося офицера почему-то поплыли картины его суворовского детства. Воспитанники маршируют. Плац. Знамя. Левой. Левой.

Он так разыгрался - видимо, сказалось напряжение последнего времени, - что поменял руку и теперь хлопал ребром правой руки по локтевому сгибу левой. Кругом! Ещё раз меняем руку! Левой. Правой!

Он вскочил и пустился в пляс. Вприсядку. Показалось мало - перешёл на брейк-данс. Ух, здоров! Ай, молодец! Как я их!..

Притомившись, офицер счастливо раскинулся на ковре, улыбаясь от уха до уха. Давненько он не был так доволен собой. Жаль, что не похвастаешься. Нельзя. Служба.

– Да что уж там, похвастайся, - раздался с дивана спокойный голос Кузьмы Африкановича Сидорова.
– Давай, вояка. Докладывай.

Старший офицер отлевитировал от пола, с трудом придал телу вертикальное положение и воззрился на начальника. Тот сидел на диване и курил. И с малозаметной усмешкой смотрел на опупевшего от неожиданности коллегу.

– Что такое? Ты думал, они меня там совсем... курить отучили?
– Сидоров рассмеялся своему удачному эвфемизму.

– Товарищ генерал!
– И опять столбняк.