Я взял ее руку, подержал.

– А ногу хочешь? На ногу. Не выше колена.

Она высунула ногу и положила на меня.

Я не стал трогать ее ногу.

У нее был кумир - и остался. Все остальное для нее не существует. У меня нет никаких шансов. Она всегда будет для меня чужой.

Я думал об этом - и думал о Тане. Я слышал, как она что-то тихо делает на кухне. С Матвеем или одна? Голосов не слышно...

Нюра уснула, я встал, оделся, вышел.

Таня сидела в тесной кухоньке, в кресле с ногами, закутавшись в одеяло, читала книгу.

– Не спится, - сказал я.

– Бессонница? Или сегодня?

– В новом месте вообще плохо засыпаю. И вообще дома под утро ложусь. Сова.

– А девушка спит?

– Спит.

– А у меня бессонница. До трех не усну. Таблетки глотать не хочется. Причем странно: месяц, полтора бессонница - неизвестно почему. Потом само проходит... Скверная штука. А встаю рано. Если потом днем час не посплю - не человек. Хочешь чаю?

– Да.

Я выпил четыре чашки чаю и вкратце рассказал ей всю свою жизнь. Я говорил как младший, хотя дело тут не в возрасте. Таня старше всех мужчин. Дело не в возрасте. В таких влюбляются насмерть. Влюбляются странно - ревнуя к уму ее и к детской какой-то взрослости (так по-настоящему взрослый заискивает перед проницательным - как все дети - ребенком) и желая присвоить себе это любовью. Вряд ли кто-нибудь взаимной. Она тоже влюбляется смертельно. И - безответно, как правило.

Подумав, я изложил ей эти свои мысли. Она сказала:

– Ты умный мальчик.

– Наверняка все твои мужчины были старше тебя.

– Ты так говоришь, будто у меня их мильон был.

– Не мильон. Но - были. Это же видно. По мне же видно, что у меня мало было, ну...

– Баб. Да, видно. Дело не в количестве. Какие мы мудрые, очень приятно. Ты нравишься этой девочке. У вас уже было что-то?

– Мы только сегодня познакомились.

– Очень гармонично смотритесь.

– Я знаю.

– А мы бы вот с тобой совсем не смотрелись.

– Я знаю. Но в этом своя... Что ли, прелесть.

Мы поговорили еще о разном. Я рассказал всякие случаи, касающиеся моей феноменальной невезучести.

– Мне нельзя жениться, - сказал я, понимая, о чем говорю и что это довольно пошловато, - потому что, если захочу изменить жене, тут же попадусь. Сто процентов. Вот, например, если я захочу тебя поцеловать, тут же войдет твой муж.

– А ты хочешь меня поцеловать?

– Да. Ты похожа на цыганку. Никогда не целовал цыганок.

– Это ты придумал, чтобы объяснить себе, почему ты меня хочешь поцеловать, хотя я тебе не нравлюсь?

– Нет. Это от стеснения.

– Я тоже стеснительная. А Матвей крепко спит, никогда не просыпается. Очень устает.

– Спорим, проснется?

– Мы без спора. Мне как, встать?

– Лучше встать. Люблю стоя целоваться или уж лежа. А на креслах или стульях корежиться - извини...

– Нет, ты прав.

Она встала, мы начали целоваться.

Когда целуешься в тишине, то глохнешь, это я не раз замечал. Не думаю, что Матвей крался на цыпочках. Он просто проснулся, встал, вошел, увидел.

– Обжимаемся, - сказал он.
– Танюша, не морочь пацану голову. И себе тоже.

– Не теряй времени, - сказала Таня. Почему-то очень серьезно.
– Тебе разве не нравится эта девочка? Иди к ней. Уговори, улести, заплати, наконец. Я знаю таких девочек. Они настолько честные, что - или по любви, или как воды попить, или за деньги.

– А что, есть другие варианты?

– Есть. Когда они не захотят, ничто не поможет. Никакие златые горы.

– Ладно, - сказал Матвей.
– Доцеловывайтесь тут, а я спать.

И пошел - в туалет сперва ( вода зашумела), потом мирно, крестьянски зевнув, показавшись в дверном проеме, высокий, широкоплечий, пахарь, комбайнер!
– спать.

– Когда разрешено, интереса нет, - сказала Таня.
– Спокойной ночи.

– Жаль,- сказал я.

– Ничего.

– Поехали ко мне. Со мной. Я же все вижу. Он не нужен тебе. Доброта его фальшивая. Он ревнивый. Я вижу.

– Ты злой, оказывается. Представь, если б ты угадал? Ты бы сделал мне больно. Но ты не угадал. Он нужен мне. Мне хорошо с ним.

– Конечно. Если б не бессонница, - сказал я и вышел. Но тут же вернулся: - Извини. Я дерьмо.

– Бывает. Спи спокойно.

– Я хотел бы с тобой... Ну, побыть, пожить, не знаю...

– Со всеми не поживешь.

Я пошел спать - и довольно скоро заснул.

Сон мне приснился горячий. Не Нюра-Лена, а другая - мучительно, дразняще, непозволительно, но все ближе, и так уже близко, что совсем близко, и обычно я в эти моменты просыпаюсь, все просыпаются в эти моменты, и я проснулся - будто сплетенный из двоих, будто два сна соединились, Нюра прижималась, изгибалась, но спала еще, тихо то ли стонала, то ли что-то пыталась произнести... "Дурак, дурак, - сказала она жалобно и насмешливо, ну что ты, дурак, ну что ты, что ты, что ты, ну?" - и торопливо, суетливо даже, по-девчоночьи как-то руки обшарили, все себе позволили и стали требовать, звать к себе, в себя.