Но, если честно, Сергею трудней не любить свой Саратов, чем мне Волгоград. Волгоград не любить очень легко, у него ни кожи ни рожи. Война, я понимаю. И монструальный железобетонный, крупнопанельный Мамаев курган с ужасающей скульптурой женщины, под которую я таскаю своих ребят портвейн пить. Она и без портвейна - давит. А с портвейном давит еще лучше - и мне это ощущение интересно, сидишь, один глаз прикрыв (чтобы не двоилось), и снизу смотришь. С таким чувством в детстве болячки ногтями любила сколупывать, кровяную коросту.

А там и домов старых много, и улицы уютные есть, и полуразвалившиеся дома и пустыри в достаточном количестве. Один пустырь размером со стадион. Это стадион и есть, - шли в парке, естественно, имени культуры и отдыха, естественно, Горького, и вышли на заброшенный стадион. Сломанные трибуны, пацанва шастает, мужички и ребята-девчата группами вино-водку пьют, решают вопросы за жизнь и смерть, и философию - первично ли, в конце концов, сознание, или, в конце концов, к матери ее, материя? Один курс университета дает себя знать. Мама, родная моя, я обязательно буду еще учиться, я взяла академический бессрочный отпуск. Вот помру - и все начну сначала.

Я много об этом думаю, так много, что сомневаться начинаю в том, в чем не сомневалась.

Пусть все идет, как идет.

Погостили у него - поехали ко мне.

Здравствуйте, вот мой муж.

Добрая мама постаралась найти в нем достоинства - и кучу нашла, очень довольная казалась, не давала себе понять, что это все туфта и выдумки. Она сразу это поняла, но не дала понять. Она это умеет. А отчим что - отчим теперь всему, что я сделаю, безумно рад. Мои друзья научили его деликатности - на всю жизнь. Он убил бы меня, не задумываясь. Он разрезал бы меня на куски. Тайная злоба помогает людям жить. Она шепчет им: живи и жди, авось еще обломится шанс и ты убьешь - и насладишься, блин, ты упьешься торжеством мести! Потому что других причин жить у него нету.

Знакомила Ванечку с друзьями. Я это имя родила от его фамилии Иванов. Ванечка, очень приятно. Знакомьтесь, это Ванечка с Саратова. Огней там много золотых.

Очень приятно. Гусев, он же Гусь, он же Хрустальный. По имени города, где красивое стекло выдувают. Гусь-Хрустальный. У него и шея как у гуся. Милый, печальный, музыку слушает двадцать пять часов в сутки, а Бог слуха не дал, но он таки ударник, он сходит с ума и колотит по своим барабанам, тамтамам и тарелочкам, добиваясь ритма, - и добивается! Ванечку почему-то не одобрил.

Вася по кличке Вася. Тоже милый и тоже печальный, но Гусь агрессивно печальный, а Вася печальный ненавязчиво. Одобрил Ванечку - потому что мне, миляга, хотел угодить. Ах, Вася.

Кен, он же Кенарь (реже), он же Кенарский Александр Василич, лидер наш, тоже милый, тоже печальный, но не по природе, а по убеждению. Буддист. Вранье, конечно. Истерически хочет славы, известности - и чтоб бабы, бабы, бабы. Презирает славу и снисходителен к женщинам и девушкам. К бабам то есть. Они ж, дуры, никак его превосходства не хочут заметить, а замечают лишь то, что юноша волосы по месяцу не моет. К Ванечке отнесся философски, то есть не поймешь как.

Злая я, наверно.

Ванечка долго ломался, бледнел и краснел, но согласился попеть свои песни. Милые и печальные Гусь-Хрустальный и Вася в восторг пришли - Гусь в восторг буйный, а Вася в восторг нежный. Кен же сказал: вообще-то, ничего. Можно даже попробовать аранжировать, чтобы музыка была приличная.

Для него музыка - это звук. Кто понимает - понимает, кто не понимает долго объяснять. Короче, мелодия еще не музыка, а музыка - когда звук.

Ванечка загорелся.

И мы начали работать. Кен любит это слово - работать. Серьезное слово. И название у нашей команды серьезное - "Пятый угол". Глубокое. Философское. Царство четырех углов, кто весел - тот здоров, отыскал себя, собой укутал, и хватало всем местов, но средь чужих пиров я искал упорно пятый угол. И все навалом, но с интервалом - длиною в угол. Слова народные, то есть мои, музыка народная, то есть Кена. Гимн группы. Визитная карточка. Ну, как у старого "Наутилуса" "Разлука".

Мы сделали с десяток Ванечкиных песен.

Мы решили показать их народу.

У нас есть своя публика, и милый Вася опасался, что привыкшие к стилю "Пятого угла" Ванечкиных песен не примут.

Опасался, конечно, и Кен.

Лишь почему-то Гусь уверен был в полной победе. От полного неприятия Ванечки он пришел к полному обожанию.

Тем не менее мы отыграли почти час, прежде чем решились вывести Ванечку вперед, показывая этим, что начинается как бы второе отделение, - до этого пел, как обычно, Кен, ну и я две штуки. Ванечка ужасно волновался. Да и звук был так себе. Народ среагировал просто и незатейливо: начал хлопать в ладошки, вежливо прося кончить эту самодеятельность. Песня же длинная была, Ванечка держал характер, пел, народ, возмущенный его непонятливостью, от аплодисментов перешел к ору и стучанию ногами, к свисту и бросанию на сцену мелких предметов. Ванечка резко ударил по струнам, подозвал Кена, что-то ему сказал. Кен пожал плечами и махнул нам рукой, чтоб мы очистили сцену.

Мы отошли за кулисы. Ванечка запел один. Без ансамбля. Самбля. Один, блин.

У него даже и микрофон был один - и на гитару, и на голос.

Он пел. Он пел стоя, и это ему было трудно, он не привык, он отставил одну ногу, раскорячился весь как-то нелепо, нагнулся к микрофону, обхватив гитару и коротко ударяя по струнам.

Нет, не было криков восторга. Но и рева возмущенья не было. Народ у нас хамоватый и часто выпивший, но иногда парадоксально вежливый. Похлопали. А кто-то и свистел - то ли одобрял, то ли гнал со сцены. Кто-то крикнул: "Угол" давай, Кенаря давай!" А кто-то: "Вали дальше давай, наваливай давай!"