В эту ночь родители спали спокойно - не было стонов и криков, Нюра лишь закусывала губы и надолго замирала, исходя молчаливым криком, выгнувшись, закрыв глаза, а потом открывала, смотрела на меня - и все начиналось снова...

– Ты, сволочь, все знал заранее, - говорила она.

– Ничего я не знал.

– Когда через пять лет у твоих дверей выстроится очередь лохушек, ну, поклонниц, ты по блату пропустишь меня хотя бы десятой?

– И третьей даже. Если уж по блату.

– Ты гад.

– Если я умру, ты опять захочешь под поезд?

– Ты гад. Ты знаешь себе цену. И правильно.

– Мне послезавтра в Москву надо по делам. Буквально на два дня.

– Я с тобой.

– Нет. Я туда и обратно.

– Какие у тебя могут быть дела?

– Я не похож на человека, у которого могут быть дела?

– Например?

– Кастальский мной заинтересовался.

– Сено за лошадью не ходит, пусть едет сюда. И - врешь.

– Ну, вру. Я вру, а ты верь. Веришь?

– Верю.

– Умница. Где твоя повязка, где твой синяк?

– Ты думал, он у меня три года будет держаться?

– Нет. Тебе повязка идет очень.

– Как ты красиво выражаешься. Скажи проще: люблю безумно, жить без тебя не могу.

– Люблю безумно, жить без тебя не могу.

– Спой что-нибудь.

– Ночь.

– Ты шепотом.

Я пел шепотом. Она слушала, она смотрела на меня так, как никто никогда на меня не смотрел. Я даже не верил. Она сама песни сочиняет, она, наверное, все это сочинила. А может, и нет.

– Ладно, - сказала она.
– Езжай в Москву к своей Таньке.

– С чего ты взяла?

– Я конверт видела. Обратный адрес - Москва, Таньке.

– И письмо читала?

– Не оставляй конверты на виду.

– Мне скрывать нечего.

– Но ты же не говоришь, что к Таньке едешь.

– Это мое дело.

– А я против? Вали на здоровье. А я - домой.

– Слушай, это смешно. Нам идет быть вместе, мы должны быть вместе сколько Бог даст. К Таньке или не к Таньке, слушай то, что тебе говорят. Тебе говорят: я вернусь через два дня - к тебе.

– Ты вернешься домой. Я не смогу с твоими родителями оставаться.

– Ерунда.

– А с собой не хочешь меня взять? Я не жадная, я и третьей даже буду, не привыкать.

– Помолчи.

– Молчу. Ты козел. Я люблю тебя.

Я не знал, что делать. Нюра до моего отъезда была веселой, легкой, меня это почему-то пугало, я почему-то думал о том, что я уеду, а она - под поезд. Благо поезда под рукой. Смешно, быть этого не может. А почему не может? Все может быть. Лучше б она куксилась, как ревнючая жена, лучше б выговаривала, бранилась, ворчала, бухтела, поедом ела...

– Поехали со мной, если хочешь, - сказал я.

– Нет, я домой. Теперь ты приедешь ко мне.

– Конечно. Но - потом. А пока живи у нас. Мы поживем у нас. Ты хочешь?

– Допустим.

– Тогда дождись меня. Через два дня я дома.

– Ладно. Я даже твоим родителям понравлюсь. На спор?

– Я верю.

– Они в меня влюбятся.

10

мое время идет поперек а не вдоль

здравствуй ближняя быль и далекая боль

что это за эхо пугает ворон

ведь я молчал но голос мой со всех шести сторон

Двенадцать часов - у Пушкина.

К ощущению беззаконности, допустим, не привыкать, но раньше было и ощущение общего заговора, и общего братства. И сестринства. Мы все тут ждем кого-то. Она Его, он Ее. ( Или - Он Его. Свобода! ) Все равны в ожидании своем. Он смотрит на других женского пола, чтоб убедиться, что Она, ожидаемая, будет лучше всех. Она смотрит на других мужского пола, чтобы убедиться, что Он, ожидаемый, будет лучше всех. И тем не менее нет соперничества, а все же больше братства и сестринства.

Теперь же, сегодня, дурацкое чувство, что у тебя не так, как у других, и ты другая, и все по-другому; тот, кого ты ждешь, неровня тебе, ну, например, вон сидит специфически московская старушка, белая кость, что-то даже дворянское в ней проглядывает, и вдруг подходит к ней молодой и изящный. Все глазеют, втайне усмехаясь, а она, бедная, не видит ничего, вся рада счастью своему: дождалась! Старушке, впрочем, и шестидесяти даже нет.

Вот и я такая же. Двойная беззаконность, тройная, десятиричная - чужой, далекий, юный, ненужный, подневольный примчался по первому зову. А вдруг не примчался? Еще нет двенадцати. Примчится. Давно у меня этого не было. Может, в этом и дело? Может, и возникло-то оттого, что давно не было? Бытие циклично. Есть болезни: приходят и уходят. Есть хронические. У меня хроническая болезнь, которую сложно описать, духовная моя внут- ренность или, ладно уж, скажем, душа, душа у меня - величина векторная, я помню еще школьную физику, примерная ученица, медалистка - и на фортепьянах!
– хотя "душа" и "величина" - слова несовместные, пусть, наплевать, итак, душа величина векторная, и ей надо быть на кого-то или на что-то направленной. Остро. Стрела Амура - образ жеманный. Недаром, недаром - стрела. Только не в меня, а от меня. Обозначение вектора - стрела. Бедный пацан. Он сделает все, что я захочу. Он признается мне в любви. Он скажет, что лучше женщины не встречал и не встретит. Господи, что хуже: если приедет он или если не приедет? Лучше б не приезжал, но это хуже, чем если б все-таки приехал. Но лучше бы все-таки не приезжал. Что делать, если не приедет? А что делать, если приедет?