– Эй, - сказал я тихо, - эй, очнись.

Она открыла глаза.

Я дотронулся пальцами до ее щеки. Она чуть повернула голову, поцеловала пальцы. Проснулась совсем. Вздохнула.

– Козел. Зачем ты меня разбудил?

– Что? Кумир снился?

– Трижды козел. Тронешь меня - убью.

"Козел, - сказал я себе.
– Вот уж воистину".

Но мне, козлу, было хорошо. Я давно уже не любил никого, а сегодня за несколько часов полюбил сразу двух женщин.

6

мы обсуждаем всерьез мы позабыли опять

как лучше круглое катать и плоское таскать

а может круглое тащить а плоское катить

а может нам рассолу выпить и водкою запить

Утром Матвей ушел раньше всех - на службу. Сказал, что, если хотим, можем гостить. Мы поблагодарили, но гостить не собирались и распрощались с ним.

Я слонялся - никак не мог остаться с Таней наедине. Я хотел попросить разрешения писать ей письма. Я никому до этого не писал писем.

Улучил момент. Она разрешила.

– Может, вам темные очки дать?
– деликатно спросила она Нюру, которая рассматривала в зеркале синяк под глазом - след вчерашней стычки с рыдающими девицами. Синяк был большим и лиловым.

– Никогда не ношу темных очков, - сказала Нюра.

И мы ушли.

Дошли до платформы, сели в электричку, поехали в Москву.

Потом в метро.

Она вела, была впереди, хотя мы шли рядом.

Я придумал игру не спрашивать ее ни о чем. Она куда-то ведет меня. Пусть ведет.

Доехали до "Пражской". Вышли. Район совсем для меня незнакомый. Магазин "Обои". У этого магазина Нюра меня оставила, сказав, что скоро вернется.

Вернулась она через два часа.

Я почему-то ничуть не беспокоился, я знал, что она вернется.

Она вернулась.

На глазу - пиратская черная повязка. Причем не тряпица какая-нибудь, а словно нарочно сшитая - плотный черный кругляш и две аккуратные тесемочки.

Она дала мне деньги:

– На билет хватит?

– Даже лишние.

– Лишних не бывает.

– А ты остаешься?

– Нет.

– Едешь домой тоже? Поехали вместе. Или слушай, поехали ко мне в гости. Саратов - замечательный город, хоть я его не люблю.

Она молчала.

– Или хочешь - я к тебе в гости поеду, - сказал я.

– Ты скромный. Ладно. Монетку бросим. Орел - едем к тебе. Решка - едем ко мне.

– Можно не бросать, - сказал я.- Будет решка. Едем к тебе. На пробу сто раз брось - и сто раз выйдет решка. Такой уж я везучий.

– Не трепись.

Она достала монетку, подбросила высоко и не поймала, монетка упала на тротуар.

Я даже отвернулся.

– Эй, давай смотреть, а то скажешь, что жульничаю.

– Нечего смотреть. Решка.

– А вот и орел.
– Она подняла монету и поднесла к самым моим глазам на растопыренной ладони.
– Ну? Орел или нет?

– Бывает. Значит, у тебя рука легкая.

И в тот же день мы преспокойно взяли билеты, свободно наличествующие в кассе благодаря повышению тарифов и обнищанию народа, и поехали в Саратов поездом номер девять, отходящим в пятнадцать часов двадцать минут.

В поезде она долго смотрела в окно, а потом легла и сказала:

– Такое чувство, что месяц не спала. Как сейчас засну до самого утра.

– Сегодня разве не выспалась?
– спросил я.

– Ты не дал, козел. Ворочаешься, храпишь.

– Я никогда не храплю.

– Вскакивал то и дело. Недержание мочи у тебя? Или к Таньке бегал? Ты успел с ней?

– Что?

– Ничего, я сплю, не приставай. Болтливый попался.

Мне казалось, что она заснула, - лежала ровно, дышала ровно, лицо спокойное. Но она вдруг спросила - так, будто разговор не прерывался:

– Знаешь, сколько я стою? Я стою пятьдесят долларов. По курсу рубля на текущий ноябрь одна тысяча девятьсот девяносто пятого - двести тридцать с чем-то тысяч рублей. Что можно купить на двести тридцать с чем-то тысяч рублей?

– Два билета до Саратова.

– Вот так. Моя цена - прокатиться до Саратова. Ну, или как флакончик духов. Не знаю, сколько стоят духи.

– Десять комплектов металлических струн, - сказал я.

– Один зимний сапог из искусственной кожи, - сказала она.

– Двадцать бутылок водки. Целый ящик.

– Рукав от норковой шубы. Нет, куда рукав, карман один.

– Собрание сочинений Диккенса, тридцать томов, видел в "Букинисте".

– Одна спица от колеса мотоцикла "Харлей-Дэвидсон".