В болезни ведь главное — это настроить себя на скорое выздоровление, верно?

К счастью, «совсем хреново» мне не стало, однако воскресный день прошел в четырех стенах. Данное времяпрепровождение могло бы даже стать в какой-то степени приятным, если бы к Вере вернулась хотя бы толика ее хорошего настроения. Но она была неумолима, и все мои попытки свести вчерашнюю ссору к шутке разбивались, как шлюпки с терпящего крушение парусника о прибрежные скалы. Да, именно так все и было: трудишься, стараешься, надеешься на спасение, а потом вдруг одно-единственное неосторожно брошенное слово, и хлоп! — всё идет ко дну вместе с захлебывающимися в соленой воде матросами. А мне после этого только и остается, что трагически вздыхать и начинать сначала. Осторожно спускаем шлюпку на воду…

По состоянию на вечер воскресенья Вера успела утопить небольшую флотилию, но благодушнее отнюдь не стала. Потому я с трудом сдержал вздох облегчения, когда она поднялась к с кресла и достала из сумки ключи от своей машины.

— Уже уезжаешь?

Это были первые слова произнесенные за два прошедших часа. Забив на тонущих матросов, я включил плеер и погрузился в мир музыки. Жена все это время сидела на стуле и с кем-то переписывалась в телефоне. Может, с любовником?

— Да, — ответила она, убирая аппарат в карман. — Надо ехать, чтобы совсем поздно не было. Агат ждет.

— Ладно тогда…

Вера подошла к шкафу, долго стояла перед ним, словно выбирая, какое именно пальто из огромного выбора в количестве одной штуки ей надеть. Наконец она глубоко вздохнула и, так и не взяв с вешалки одежду, повернулась ко мне.

— Я видела, что ты хочешь помириться. Но и ты пойми: я очень зла на тебя. Ты обманщик. Я не думала, что такое вообще возможно. Это очень обидно.

— Прости, — я сел на кровати, свесив босые пятки на пол. — Мне вправду стыдно. Но я не хотел, чтобы ты волновалась.

— Зато теперь я буду и волноваться, и подозревать тебя в нечестности. Так лучше получилось?

— Нет, — сконфуженно признал я.

— Подумай об этом на недельке. И очень тебя прошу, не лезь в эту дрянь. Не стоит оно того. Хотя… Ты же все равно полезешь, если попросят?

— Скорее всего, — вынужден был согласиться я после недолгого раздумья.

— Тогда чего я тут распинаюсь?! — она вдруг взорвалась, но затем также быстро успокоилась. — Нет, тише, Вера, тише… На него все равно бессмысленно кричать, он лучше, чем наша собака умеет имитировать раскаянье. Вот и сейчас… Нет, любимый, я поступлю иначе. Я просто прослежу, чтобы все было в порядке. САМА прослежу.

Истинный смысл ее последней фразы я понял лишь на следующий день, когда после обеда ко мне заявилась хмурая Яна.

— Привет, — с порога бросила она, проходя в комнату. — Говняный день понедельник, правда? Я, кстати, пришла следить за тобой.

— Чего? — я чуть не выронил на пол только что сделанный бутерброд с паштетом. — Кто тебя вообще сюда пустил?

— Я эту комендантшу знаю, — метким броском она зашвырнула свою сумку в шкаф, попав аккурат в отсутствующую дверь. — Жрать охота.

Не дожидаясь моего приглашения, она схватила с тарелки один из бутеров.

— Угощайся, — запоздало разрешил я, спешно осматривая себя на предмет степени запущенности гардероба. — Так что там насчет слежки?

— А ничего. Мама сказала, что ты болеешь и тебе нельзя ходить по улице. Только до библиотеки, но она недалеко. И видеться с нашим историком тоже нельзя. Почему-то. И вообще, у тебя в среду суд, поэтому ты должен готовиться к суду. А на завтра тебе перенесли наш факультатив. На два часа. Так что сиди и готовься заодно к нему. А я буду следить.

— Ни фига себе… — вот так и узнаешь, что где-то, куда тебя не позвали, решается твоя судьба. — А с какого перепугу твоей маме вдруг стало важно, куда я хо… Ааа… Я, кажется, понял.

— Маме позвонил дядя Паша из Москвы, а дяде Паше — твоя жена. Ты, похоже, сильно накосячил, так? А причем здесь наш Шизик? Почему тебе нельзя с ним видеться? Он что, заразный?

— Шизик, то есть Евгений Валерьевич здесь совершенно ни при чем, — я спешно схватил последний бутерброд, заметив, как подозрительно косится на него юная шпионка. — Ты можешь быть свободна.

— Вот еще, — ничуть не смутившись, парировала Яна. — Я буду уроки делать. Здесь. Кстати, как у тебя с геометрией?

— Никак.

— А с биологией?

— Чуть получше.

— Насколько получше?

— Вот на столечко, — между моими большим и указательным пальцами не пролез бы даже муравей.

— Двоечник. И как тебе еще детей доверили учить.

— Эй, девочка, ты бы выбирала выражения…

Я начал ощущать, что внутри меня медленно, но уверенно просыпается холодная клокочущая ярость. Ну, Вера! Ну, заботливая супруга! Подослала ко мне соглядатая… Я тебе это еще припомню!