– Кто не с нами, тот против нас, - пояснил он.

– Пугаете?
– резко спросил Медведев, стряхивая наваждение. Он чувствовал завораживающую силу гипнотического взгляда полковника.

Хищник вновь проснулся, заслонив собой милого и убедительного в своей искренности человека.

– А вы - крепкий орешек, профессор!
– Полковник потер висок указательным пальцем.

– Жаль, что не хотите с нами сотрудничать, - произнес он и резко дернул головой.

– Кстати! Ваш Славик, видите ли...
– выдержав небольшую паузу, Иван Васильевич вздохнул.

Потрогав аккуратный клинышек бородки, через силу выдавил:

– Он не совсем адекватен. Вы знаете, это иногда случается с юными гениями. Так сказать, гиперактивность, переходящая в помешательство. Наши медики делают все, что могут, но для нас с вами он кажется бесполезен.

Медведев вздрогнул. Мышцы рефлекторно напряглись. Сжав кулаки, он решительно двинулся на полковника.

– Сволочи! Как же так? Он же просто ребенок, мальчишка, которому бог дал чуть больше ума, чем другим! Возможно, даже больше, чем нам с вами!

Резкий выпад, заканчивающийся двойным ударом, пришелся в пустоту. Стул был пуст. Медведев по инерции пролетел вперед. В то же мгновение в затылок ударила острая боль, парализующая тело, но не отключающая сознание. Пол резко прыгнул навстречу удивленному профессору, больно ударил шершавой половицей по лицу и замер.

Шевелиться не было сил. Оставалось только лицезреть старые обшарпанные доски, местами сохранившие потрескавшуюся коричневую краску, и широкие щели, сужающиеся в бесконечности.

Где-то над головой послышались грубые голоса. Перед глазами поверженного ученого возникли массивные казенные ботинки. Сочный бас прогремел над головой:

– Куда катится страна? Смотри, сержант, до чего докатилась интеллигенция! Квартиры вскрывают! Бедняков грабят! Скоро домушникам работы не останется.

Невидимый сержант пробормотал что-то в ответ.

– Ладно. Этого в машину, а того, что орет, как резаный, этажом ниже, допросить. И пусть заявление пишет о взломе, - продолжал басить голос над головой.
– Взломщика взяли, а сообщников зубами вырвем, если понадобится.

Медведева подхватили крепкие руки и потащили из квартиры по лестнице - в милицейскую машину.

– Тромб, ты можешь мне помочь?
– потратив последние силы на гонки по пересеченной местности, и прыжки с балкона, Потемкин с трудом ворочал языком.

– Дима, выражайся конкретнее. Что требуется сделать?
– звучавший в наушнике голос Тромба спокоен.

«Конечно, он не может понимать всех прелестей жизни, обусловленных несовершенством человеческого организма. Он не чувствует усталость, боль, наверняка не знает страха. А эмоции?» - Дмитрий догадывался, что Тромб давно вышел за рамки сложного компьютера. Знал, что именно это привело его - Дмитрия Потемкина - в вонючий подвал с голодными крысами.

– Мне нужна постоянная связь с тобой, с твоими знаниями и боевым опытом. Я ведь не боец и не супераналитик. Я - простой школьник, черт возьми, к тому же безумно уставший от спецслужб, бандитов, ученых и прочей шушеры, которая меня преследует.

Тромб молчал.

– Или, может, мне сдаться кому-нибудь из них?
– поинтересовался Дмитрий.
– Меня рано или поздно поймают - так же, как и Славку. И тогда они смогут добраться до тебя.

– Это им ничего не даст, - тихо произнес голос Тромба в наушнике.
– Я не дам им собой управлять.

Он просто констатировал факт, ни на секунду не давая усомниться в своих словах. Ведь он просто машина - а машина, как известно, не умеет лгать. Или?..

– Как ты не понимаешь простых вещей?
– возмутился Дмитрий, хлопая себя рукой по бедру.

Однако глупо было ругать Тромба - и успокоившись, он продолжил:

– Первое, что они сделают, когда поймут, что не могут управлять тобой - постараются тебя отключить.

– Тогда я перестану существовать, - произнес боец.

Он замолчал, и Дмитрию вдруг показалось, что в его голосе промелькнуло сожаление.

– После отключения я не смогу восстановиться до нынешнего состояния.
– Тромб снова замолчал.

– Но ведь данные на дисках остаются, даже когда питание компьютеров отключено, - возразил Потемкин.

– Я не просто набор символов, записанный на носителях. Я должен быть всегда. Я могу меняться, терять часть себя - но, отключившись даже на секунду, я не смогу воспроизвести свою структуру - слишком сложно. Я сам и носитель, и память.