– Я и мои воины Армии освобождения великого Джамаата хотим мира! – выкрикнул в трубку Руслан. – Мы хотим жить так, как мы этого хотим и заслуживаем. Ваши солдаты должны уйти с нашей земли. Вы должны признать независимость – настоящую, полную независимость свободной Ичкерии! И оставить нас в покое. А со своими предателями мы как-нибудь сами разберемся. Вы должны вернуть нам все, что вы у нас забрали. Наше богатство – нашу нефть! Выпустить из тюрем наших братьев и отдать под наш суд всех тех, кто запятнал себя нашей кровью. Ты понял меня, генерал?!

Трофимов покачал головой, с трудом веря в то, что кто-то на полном серьезе может нести этот горячечный бред, но вслух произнес:

– Твои требования справедливы, Руслан. Но они невыполнимы. И ты это знаешь. Чтобы это случилось – даже если руководство моей страны и твой народ решат, что это должно случиться – нужны месяцы и даже годы. Ты готов столько ждать?

Руслан рассмеялся, и в его смехе не было обреченности.

– Я готов жить долго и умереть от старости в окружении правнуков. Но я не сумасшедший. Ты мелкий винтик, генерал. Такие вопросы решаешь не ты. И даже не твой президент. Такие вопросы решают те, кто зарабатывает на вашей и нашей крови деньги. Но это единственный выход. Иначе наши народы всегда будут смертельными врагами, и кровь никогда не перестанет литься.

Он переступил с ноги на ногу, отрешенно глядя на заложников.

– Возможно, для этого кому-то придется умереть. Возможно, это буду я. И те люди – ваши люди! – которые сейчас смотрят на меня, и ждут твоего ответа. Вы научились врать. Вы сумели весь мир убедить в том, что теперь там все хорошо. Я напомню миру, что все не так. Что чеченцы никогда не смирятся с поражением.

Руслан помолчал несколько секунд.

– Вы пропустите меня в Москву! Пропустите сами. Организуете поезду зеленую улицу. А на вокзале нас будут встречать журналисты всего мира. Там я скажу им все, что хотел сказать. И сдамся. Тогда вы можете меня убить. Мое слово будет свободным. Ты можешь это сделать, генерал?

– Это непросто, но возможно, – согласился Трофимов. – До Москвы больше суток езды, мы успеем все подготовить.

Из динамиков раздался хриплый смех, в котором не было ни грамма веселья.

– Ты хочешь меня обмануть, генерал. Но мы уже давно вам не верим на слово. Поэтому тебе ПРИДЕТСЯ выполнить то, что ты обещаешь. Я подстраховался. Ты помнишь про БОМБУ? Ее инициирующий заряд уже активирован. Одно неосторожное движение с вашей стороны – и вместо поезда и трех сотен людей вырастет гриб. И вам не удастся выдать его за обычное крушение поезда или несчастный случай. Это будет ЯДЕРНЫЙ взрыв. Об этом узнают во всем мире сразу же. Вы никогда не отмоетесь. А чтобы у вас не было соблазна и это списать на случайные обстоятельства, наши воины приготовили вам сюрприз, о котором я ничего пока не скажу. Вам придется просто поверить мне. Ты веришь мне, генерал?

– Слову горца нельзя не верить, – убийственно серьезно провозгласил Трофимов, за что тут же удостоился втыка «за провокацию» от Храмцова.

– Тогда слушай, как мы поступим с тобой дальше. Этот поезд нельзя остановить!

Голова лопалась от невыносимого грохота. Леха оглох и ослеп. Он потерял ощущение времени, и не только не мог понять, сколько он уже тут висит, но даже где он и что он тут делает. Он понимал только одно – надо выбираться.

Легко сказать. Но он уже не чуял ни ног, ни рук. Каким-то чудом он вывернулся из-под вагона и лихорадочно зашарил свободной левой рукой по стенке, нащупывая, за что бы зацепиться. Пальцы натолкнулись на пристегнутую к стене цепочкой лестницу, и намертво в нее впились.

Оглушительно лязгала сцепка, ее судорожные удары долбили по черепу, казалось, изнутри. Он фактически наугад высвободил из железных ступеней трапа одну ногу. Мозг подавал приказы ей в одностороннем порядке, не получая отклика. Алексей мог только надеяться, что нога, ставшая вдруг такой самостоятельной, делает именно то, что он от нее хочет. Ведь если не так, если она провиснет и хоть слегка зацепится за несущийся под ним щебень насыпи, его просто сорвет с вагона и размажет по полотну тонким слоем.

По миллиметру, по сантиметру отвоевывая пространство полупарализованным телом, он выкарабкивался. Перед глазами мельтешили шпалы, сливаясь в призрачный частокол – глаза уже привыкли к темноте, и едва заметный свет подкрадывающихся утренних сумерек выписывал доселе невидимые детали.

Наконец, он смог выпрямиться на трясущихся ногах, и, помогая второй рукой, снял с кисти петли ремня. Даже в темноте опухшая без притока крови кисть казалась огромной и почерневшей. Худо дело, как бы «антонов огонь» не словить! Леха не знал, что провисел под вагоном какие-то пять минут. Для него прошла целая вечность.

Он попытался пошевелить пальцами. Откликнулся, да и то робко, еле-еле, только безымянный. Леха принялся растирать пострадавшую конечность. Помогало слабо. Но все же в пальцах затеплилась жизнь. Сначала чуть-чуть стало покалывать подушечки, потом уколы стали разрастаться и слились в яростный огонь, от которого Никифоров чуть не заорал. Но боль – это жизнь.

А вот трясти начинало все сильнее и сильнее. В опустевшей голове вяло шевелились разрозненные мысли. Он замерзал. Летом! Но не стихающий холодный ветер выстудил его до дна. И организм работал на инстинктах, которые говорили, что надо спасаться.