Шрифт:
Направленные в их сторону автоматные стволы, злая усмешка Дикаева, сочащаяся из раны старлея Бори кровь, поскуливание впавшей в прострацию женщины – вот это было действительно страшно. Потому что близко и до дрожи реально.
Но по мере разговора весь ужас безнадежности положения начал доходить до него. Пока в совершенно конкретных понятиях – террористы ставят невыполнимые условия, и заложники, скорее всего, погибнут. Погибнут страшно, испепеленные в атомном огне. Одно утешение – наверное, это будет не так болезненно, как умирать в грязном окопе с пулей в животе или с оторванной миной ногой.
Но когда Дикаев начал диктовать условия следования состава, Витя не выдержал! Решиться было страшно. В первое мгновение голос отказал, и он лишь сипло выдавил:
– Подождите! Нельзя это!
Дикаев посмотрел на него исподлобья, а один из боевиков уже рванулся, занося кулак. Но от Вити теперь зависела жизнь всех – и заложников, и самих боевиков, будь они трижды неладны. Он вскочил на ноги и успел крикнуть неестественным фальцетом:
– Нельзя делать то, что вы говорите! Это невозможно! Мы все погибнем!
Дикаев по волчьи оскалил зубы, и, жестом остановив своего бойца, отключил телефон.
– Ну, что ты хочешь сказать, щенок? Береги тебя бог, если это не слишком серьезно!
– Это серьезно! – заторопился Витя. – Нельзя ставить ограничение на шестьдесят километров в час! Это невозможно!
– Почему? – прищурился Руслан. – Это небольшая скорость.
– На перегоне – может быть, – поднял руку Соколов. – Да и то не везде. Сейчас мы на равнине, но и тут есть места, где из-за рек, дорог и других препятствий есть большая кривизна пути. И тут надо снижать скорость. А потом будет Урал. Там на подъемах скорость вообще низкая. А станции?!
– А что станции? Это не наша проблема! Освободят пути, никуда не денутся.
– Пути освободят, а толку? – Витя осмелел. – Стрелки-то куда денутся? По станциям скорость не выше двадцати километров в час!
– Двадцать километров? Да ты сдурел! – засмеялся Руслан. – Хорошо, убедил, черт языкастый. Снижаю требования до сорока километров в час.
– Но мы же слетим с какой-нибудь старой стрелки! – в отчаянии закричал Соколов. – Вам что нужно? До Москвы добраться или взорваться на хрен к чертям собачьим?
Руслан посмотрел ему в глаза немигающим взглядом, и Витя с ужасом заметил, что его холодные серые глаза лучатся смехом. Безумец!
– А мне все равно, – подмигнул Руслан. – Заодно проверим, как вы дороги строите.
– Ну, хотя бы тридцать! – взмолился «полупроводник».
– Ты что, торговаться со мной будешь? – удивился Дикаев. – Я решений не меняю. Сорок километров в час. И гордись тем, что я тебя послушал.
Он подозвал одного из бойцов, и шепнул ему на ухо:
– Скажи Мурату, пусть ставит на тридцать километров.
Боевик кивнул, и побежал исполнять приказание с облегчением. Что бы там ни говорили, а умирать просто так, из-за нелепой случайности, никому не хочется.
– Ты все сказал? – снова обернулся он к Соколову. – Еще какие-то претензии, просьбы, пожелания?
Витя насупился.
– Много чего еще. Мне кажется, в вашей команде нет человека, который разбирается в железной дороге. Вы слишком многое не учитываете.
– Например? – заинтересовался Руслан, крутя в руке телефон.
«Полупроводник» пожал плечами.
– Ну, например… вы действительно собрались доехать до Москвы на этом локомотиве? А топить его дровами будете?
Руслан внимательно осмотрел неожиданного советчика с ног до головы. Прищурился, принимая решение.
– Отведите его ко мне в вагон, – наконец распорядился он. – И глаз не спускайте.
Витя шел по проходу с низко опущенной головой, и спину его прожигали взгляды заложников, наполненные презрением и ненавистью.
12.
В кабине пожилого тепловоза 2ТЭ-116 мог находиться только привычный человек. Кондиционеров в этих «старичках» не предусматривалось, и даже холодный воздух из открытых боковых окон и вентиляционного лючка помогал слабо. А за тонкой железной перегородкой бешеным слоном ревел и метался огромный дизель.
От его грохота, одуряющей жары, запахов машинного отделения, от непрестанной крупной вибрации двигателя голова быстро начинала болеть. А к концу перегона, который составлял как минимум пятьсот километров, а чаще больше, машинист и его помощник выматывались сильнее любого грузчика, и их мозги просто отказывались работать.