Тот, кто рассчитал форму этого предмета, предназначил её совсем не для рукопашного боя, но про себя думал, что он отлично годится и для этой цели.

Вайми совершенно обезумел от страха — не за себя, о себе он сейчас совершенно не думал — а за Лину. Страх мгновенно перешёл в белое, безумное бешенство — и, подхватив брошенное кем-то тяжелое копьё, он яростно завертелся, нанося удары и острием, и древком, и босыми ногами, очень наглядно показывая, что нападение — лучшая защита. Окружавшие его найры даже не пытались его достать, едва отбиваясь от ударов. Краем глаза он видел, как дрались товарищи — Вайэрси мерно убивал одного врага за другим, Найте наотмашь лупил во все стороны, щедро орошая уцелевших найров кровью их товарищей. Глаза Неба дрались с самозабвенной яростью существ, твердо решивших умереть, но перед тем убить, — в девяти случаях из десяти они сражают врага, мечтающего выжить. Но не чаще. Кто-то из них падал, тщетно стараясь зажать рассеченное горло, кого-то поднимали на копья, и он корчился в беспорядочной агонии, хватаясь за залитые своей кровью древки…

Но всё же они были гораздо крупнее, сильнее и быстрее своих врагов. Бой занял не больше минуты. Уже сомкнувшееся железное кольцо вдруг лопнуло — не выдержав натиска, найры рассыпались и отступили, открывая тёмную глубину леса. Вайми не знал, что их сломило — страшное спокойствие Вайэрси или безоглядная ярость его уцелевших соплеменников. В рукопашной они убивали быстрей и страшней, чем в перестрелке — наверное, потому, что это больше подходило их диким инстинктам. Схватка дала им возможность пустить в ход все силы без остатка, и они радовались ей. Для найров же она стала очередной затеей командиров, чьи приказы им приходилось исполнять под страхом порки или виселицы. Юноша не знал, в чём тут дело, он видел одно — они прорвались.

Они бежали, и он бежал вместе со всеми. Когда они поднялись уже высоко на склон и погоня отстала, Вайми увидел, что их четырнадцать — восемь взрослых и шесть дрожащих подростков. Прорваться смогли лишь самые сильные и опытные бойцы. Уцелело всего три девушки: Ахана, Лина и Аютия — и лишь потому, что их любимые сражались лучше всех, а они лучше всех прикрывали их спины. Вайми видел, как на них смотрели те, чьи подруги остались внизу — и ему, невесть отчего, стало стыдно. Впрочем, сейчас их ждали более важные дела.

Все они были ранены — не серьезно, те, кто не мог бежать быстро, полегли на берегу реки — но каждый уцелевший получил десятки мелких ран: у Вайэрси до рёбер рассечен бок, Найте зажимал пробитую копьем руку, Вайми залит кровью из нескольких порезов. Их любимые отделались ссадинами, зато Ахане досталось сильно — меч до кости вспорол ей плечо, и правая рука обвисла плетью. Взглянув на рану, Лина лишь покачала головой — Ахана умело зажала артерию и крови вышло немного, но если рука начнет гнить…

Они не смотрели друг на друга — все знали, что спаслись лишь благодаря чести и отваге Неймура. Они потеряли всё — дом, товарищей, любимых — и в этом некого было винить. Их не предали — они предали сами себя, оказались недостойны своих предков. И, если бы не Вайэрси…

На брата Вайми смотрели с молчаливым ожиданием. Юноша понял, о чем они думают: племя лишилось военного вождя, но Вайэрси смог заменить его. Теперь вряд ли кто-то посмел бы оспорить — или просто не выполнить — его приказ. В глазах подростков тлел мутный огонек фанатизма. Прикажи им Вайэрси покончить с собой — они, наверно, подчинились бы… в самом деле, зачем им теперь жить?

Из-за реки, оттуда, где за толщей листвы скрывалось брошенное ими селение, вдруг донёсся чудовищный вопль. В нём не осталось уже ничего человеческого, но каждый узнал этот крик — кричал Малла. Когда ему в клочья разорвало ногу, он молчал.

— Раненые! — крикнула Лина, — мы оставили в селении раненых!

Все они инстинктивно рванулись назад, туда, где уже слышались голоса погони — отбить, спасти товарищей, вырвать их из рук изуверов. Или хотя бы отомстить… Какие немыслимые муки надо причинить стойкому юноше, чтобы он издал такой крик?

— Стойте, — ровно сказал Вайэрси. — Не сейчас. Ночью.

Они молча повернулись и пошли за ним, дальше наверх, к перевалу. Вслед им вновь полетел крик — теперь кричал Вану, — но даже его товарищи не оглянулись назад.

Спустившись к ручью, они все жадно напились и повалились, где стояли, не от физической усталости — непоправимая тяжесть поражения выпила все силы из их душ. Лина, сама падая, велела нарвать крестоцветника, тщательно протереть его соком все раны и пожевать его корни. От них немели губы и начинала кружиться голова, а сок жёг, словно расплавленный свинец, но Вайми — как и все остальные — не издал ни звука. Это могло спасти им жизни, и выбирать не приходилось. Ему, впрочем, начало казаться, что у него вообще нет рта.

Одурманенные, они все незаметно соскользнули в сон. Вайэрси не оставил часового — сам лежал, как убитый, в своем тяжелом сне — и Йэвву понял, что просто не должен спать. Его лицо стало совсем серым, осунулось, и он сидел, глядя в никуда и плавая в полубредовом забытье.

Найры оказались искусными следопытами — они прошли за племенем до самого ручья. Даже Вайэрси не думал, что они ушли недалеко и не скрывали свой след — перед его глазами стояла вздувшаяся, почерневшая рана на руке любимой, и больше он не думал ни о чем. Что-то в нём, стоявшее выше сознания, повело его прочь от этого непереносимого понимания, в темноту, в сон — и он лишь вздрогнул, когда взгляд Айната скользнул по его спине.