– Акимушка! Осторожней, Бога ради! – кричала тетушка.

И не успели инициалы молодоженов догореть в ночном воздухе, как мужики вынесли на луг и принялись качать Рукавитинова и Клюгина. Николай Иванович беспомощно смеялся, взлетая над мужиками, Клюгин сопротивлялся и выкрикивал что-то нечленораздельное, в подброшенном виде напоминая огородное пугало.

– Сюда! Сюда! – Антон Петрович долго протискивался сквозь толпу и, наконец добравшись до Рукавитинова, стал целовать его. Тетушка, Красновская, подбежавшие гости – все протискивались к главному фейерверкеру, целовали и поздравляли его.

– Николай Иванович, такой роскоши мы не видели уже лет десять! – повторяла тетушка, держа руку Рукавитинова.

– Экая шутиха, экое бомбометание! – кричал дядюшка. – Осада Казани! Штурм Бастилии!

– Ватерлоо! Это, брат, форменное Ватерлоо! – кричал Красновский. – Разгром узурпаторов, слава новобрачных и ура! ура! ура!

– Николаю Иванычу – ура! – крикнул Куницын, и все подхватили.

В общей кутерьме Роман с Татьяной обнялись.

– Господи, за что мне это все… – шептала Татьяна. – Все это счастье…

– Ты мое счастье! Ты свет очей моих, моя первая и последняя любовь, мое светлое солнце! – с трепетом шептал Роман, целуя ее руки.

Она взяла его руку и прижала к своим губам.

Вдруг над лугом раздался угрожающий крик, напоминающий рев раненого медведя. Все замерли и завертели головами, ища источник вопля.

– Дуролом! – с уверенностью заключил Антон Петрович, и все увидели Дуролома, бегущего от лип к кострам. Стоящие возле них бросились в стороны, а Парамоша повторил свой дикий крик.

– Свят, свят, свят… – испуганно перекрестился отец Агафон.

Парамон же с разбегу прыгнул… в костер, подняв облако искр. Бабы завизжали, а Парамон, стоя в клубах яростно трещащего пламени, закричал голосом протодьякона:

– Яко же уберег отроцех во пещи огненной! Яко же уберег отроцех во пещи огненной!

– Оох! Лихушки! – завопила какая-то баба.

Дуролом, окутанный дымом и пламенем, рванулся из костра, сделал два размашистых прыжка и с чудовищным криком прыгнул в другой костер, вызвав новые клубы искр и новый приступ бабьего визга.

– Избави мя огня вечнущаго! – вопил Дуролом, стоя в костре и иступленно крестясь. – Избави мя огня вечнущаго, светоносная Сене небесная!

– Горииит! Горииит! Ах, батюшки! – кричали в толпе.

Роману на миг показалось, что пламя охватило большую фигуру Дуролома и что косматые патлы его уже трещат в огне.

Но Дуролом вдруг выпрыгнул из огня, упал на колени и, перекрестившись, согнулся в поклоне, бормоча:

– Слава Тебе, Пречистая Дева, слава Тебе, слава Тебе!

Одежда на нем дымилась, но не горела.

Толпа с изумлением обступила молящегося Дуролома, дядюшка вытер платком выступивший на лбу пот.

– Ну, братец, ну, блаженный Ивашка… – Красновский всплеснул руками. – Ну что с ним делать!

– Парамоша… ты нас чуть с ума не свел, – простонала тетушка, в изнеможении держась за плечо Акима.

– Н-да… delirium tremens, – процедил Клюгин. – И ведь впрямь ни огонь, ни вода не берут болвана…

– Матрен, глянь-ка, порты целы! – восхищенно показывала одна из баб на слегка дымящиеся штаны Дуролома.

– И не обгорел! – качал головой Аким. – Ну дела!

– И не обгорю! Не обгорю! – поднял косматую голову Дуролом. – Ибо веру имею в грудях своих, хучь и не с горчично зернушко, да и она-то и помогает мне, сироте перехожей, сгореть не даст, Богородица Дева Пречистая! Не даст! Не даст!

Он перекрестился.

Вдруг Татьяна подошла к нему и, положив руки на его смоляные космы, произнесла:

– Спасибо тебе.

Дуролом вмиг весь вздрогнул и, припав лицом к ногам Татьяны, заплакал. Татьяна опустилась рядом с ним на траву и гладила его вздрагивающую голову.

Шум и возгласы в толпе стихли, все стояли молча.

– Милости… милости прошу, а не жертвы, – всхлипывал Дуролом. – Укрепи бедствующую и худую мою руку… и настави, ох, Господи… настави мя на путь спасения…

– Спасибо, спасибо тебе, – гладила его Татьяна. Лицо ее было спокойно и благостно.

– Вся… вся мне прости, еликим Тя оскорбих во все дни… живота моего… и аще что согреших в ночь сию… оох… ох… Господи, – сильнее затрясся Дуролом и разрыдался, ткнувшись лицом в траву.

– Милый, ну зачем же так, – Татьяна осторожно взяла его за дрожащие угловатые плечи. – Не плачь. Спасибо тебе. Мы все тебе благодарны.