— Да: конечно.

— Так! Почему?

— Тщательно проанализировал то, что отстаивали мы, и — что предлагают восстановить они: я имел возможность убедиться в правильности их понимания человеческой сущности.

— Ну, ну, продолжай! Я внимательно тебя слушаю.

— Понял, что многое из того, о чем они говорят, необходимо — мне самому: потому что без этого жить невозможно.

— Что, например?

— Например — то, что они называют любовью, и над чем мы смеялись.

— Прости за слишком откровенный вопрос: к этому причастна Рита?

— Невольно: после моей выходки с Лейли я не видел ее. Но я имел возможность продумать все, что слышал от нее, и сопоставить с тем, что чувствовал сам.

— Это временная слабость, мой милый. Надо сколько-то подождать, и ты снова обретешь уверенность в нашей правоте и силы для дальнейшей борьбы. Открытая схватка приближается, хочет ли сейчас это сам Дан или нет: те, кто слушают его, своими действиями дают нам эту возможность. Мне до сих пор приходилось лишь сдерживать тебя — скоро не придется это делать.

— Не придется, — откликнулся Милан.

— Безусловно, — продолжал Йорг, сделав вид, что не заметил. — Жаль, все-таки, что тебе ничего не удалось сделать с Лейли. Но случай с этим спасателем был для нас более удобен. Слишком некстати только его вызвали в Космос: мы не смогли воспользоваться судом над ним раньше, чем она родила. А они продолжают действовать. Ты в курсе?

— В курсе чего?

— Сегодня их очередная демонстрация по всемирной трансляции. Еще одни похороны — пока им больше нечего показывать: их героя-великомученика, бывшего главного редактора «Новостей» Марка, который оберегал когда-то под своим крылышком Лала. Жертва не наших злостных происков, а собственных нелепых взглядов: категорически отказался от пересадки сердца и умер от инфаркта. Кстати, уже должны начать, — он включил большой экран.

Большая поляна в горах, с которой транслировали уже прежде похороны — младшего сына Дана. Отрытая могила рядом с другой, ребенка. Садятся в отдалении один за одним ракетопланы. Появляется процессия, медленно идущая к могиле. На плечах у идущих впереди — гроб с Марком.

У открытого гроба они: Дан и Эя, Ева и космический спасатель N1 Ли, Лейли с ребенком на руках и Лал Младший, плачущая дочь Дана, трое юношей-универсантов, несколько журналистов из «Новостей» — коллег Марка. И еще — Поль и Рита. Рита! Милан впился взглядом, неотрывно смотрел на нее: Йорг презрительно усмехнулся про себя.

— Значит, они собрались тут почти все. Не хватает только этого спасателя, которого ждет суд.

— Нет, учитель. Не только. Там не хватает и меня.

— Это — уже слишком! — Йорг выключил экран и повернулся к Милану. Ноздри его раздувались, но он молчал: казалось, не мог сразу найти нужных слов.

— Я хочу, чтобы ты объяснил мне все, что с тобой происходит! — наконец сказал он.

— Именно для этого я и пришел к тебе.

…- И тебе не кажется, что готов встать на их сторону только для того, чтобы заслужить ее прощение?

— Нет. Но и это — тоже: я не стыжусь. Есть вещи, которые, оказывается, необходимы. Жизненно. Я уже говорил.

— Любовь?

— Да! Потому что она делает жизнь полной.

— И ради этого ты готов отречься от всего?

— От чего?

— От науки и ее чистых, высоких радостей?

— А это не все. Это лишь одна из сторон нашей жизни. Она ни в коей мере не противоречит тому, к чему я пришел: личное счастье и творческое гармонично дополнят друг друга. И я отрекаюсь только от того, что кажется мне противоестественным и потому недопустимым: нашего обесчеловечивания — как можно иначе назвать то, что мы делаем с неполноценными?

— Ты заговорил, как Дан — или сам Лал.

— Я прочел все его главные произведения: чтобы понять, что они хотят. Это страшная правда для нас всех: Лал первым понял ее. Факты, которые мне известны, лишь подтверждают эту правду.

— Ты понимаешь, что может тебя ожидать? Тебе не будет места в нашей среде: никто из тех, кто занимается наукой, которой ты посвятил себя, не станет иметь с тобой дело. Они объявят тебе свой бойкот.

— Я знаю. Но уже — не могу иначе. И если Рита не простит меня, я все равно не вернусь к вам. Не в ней одной теперь дело.

— А знаешь, как назовут твой поступок? Предательством!

— Пусть называют — те, кто не захочет понять правду, которую я действительно не могу предать.

— Но как можешь — ты? Ты — Милан? Не знавший ни страха, ни сомнений. Единственный, кому я решился раскрыть до конца все, что показалось бы чуть ли не кощунством слишком многим, у кого не хватает сил смело выслушать трезвые веления разума, и что — поэтому — незачем знать всем.

— И дал мне возможность этим до конца понять то, что я защищал вместе с тобой. В благодарность за это я никогда не воспользуюсь твоей откровенностью, когда буду уже не в ваших рядах: ты ведь этого боишься. Тех твоих слов никто не услышит от меня. Я хотел бы даже забыть их.