Итак, эта гора спала с ее плеч. Она ждала худшего: что его придется долго уговаривать.

Она еще немного посидела, наблюдая за репетицией. Потом сказала:

— Продолжайте без меня! — и вышла в коридор.

Быстро шла, погруженная в свои мысли, и не заметила, как налетела на Риту.

— Ой! — вскрикнула та, хватаясь за нее руками, чтобы не упасть.

— Прости, я тебя чуть не сшибла!

Рита засмеялась:

— Ты неслась так стремительно!

— Я задумалась.

— Ты еще все под впечатлением своего посещения самой необычной пары людей на Земле?

— Почему ты так думаешь?

— Сужу по себе. Вчера в меня бес, что ли, вселился, как говорили в старину: стала с тобой спорить, помешала рассказать о них побольше. Так злюсь на себя: я же актриса — мне надо лучше, глубже знать людей вообще, а таких необыкновенных, как Дан и Эя, тем более. Ты сердишься на меня, сеньора?

— Пустяки.

— Я стала опровергать то, что не знаю. А я хочу это знать.

— Ну, что ж. Я смогу тебе позже о них еще рассказать: сейчас мне надо увидеть Поля.

— Я видела: он зашел в просмотровый зал. Можно мне пойти с тобой?

— Ты свободна?

— Да. Репетиция у меня рано кончилась, в спектакле я вечером не занята. Только — я вам не помешаю?

— Если будешь вести себя смирно.

— Чтоб мне провалиться на ближайшем спектакле!

…Поль сидел у включенного голографа.

— Поль!

— Тсс! Смотрите!

«Все — или ничего!», говорит Бранд. Его жена, Агнес, перебирает детские вещи — своего умершего ребенка. Которого можно было спасти, уехав из деревни в мрачном ущелье. Но Бранд прест, священник, этой деревни: он не имел права ради себя и своего ребенка покинуть паству, он не счел возможным нарушить свой долг. И его жена — свой: не оставить его одного.

«Вещи моего мальчишки». Это все, что осталось от него. Но приходит цыганка с закутанным в лохмотья ребенком и жадно выпрашивает для него дорогие Агнес вещи: зима, он мерзнет. Агнес отдает ей почти все — лишь одну вещь хочет оставить как память себе. «Все — или ничего!», повторяет Бранд. Агнес отдает последнюю вещь, цыганка уходит.

Агнес отдала все, все без остатка. И она умирает, — Бранд остается один.

Поль включает общий свет, не отключая голограмму, в которой застыл неподвижный Бранд. Слезы дрожат на щеках Лейли. И Рита — чувствует, что взволнована.

— А? «Все — или ничего!» Вот так, и никак иначе! Что может сравниться с этим из всего, что мы сейчас играем?

— Ее — надо ставить!

— Ты тоже считаешь? Я брежу этой пьесой.

— Но, думаю, надо дать ей современную трактовку.

— Пропади все пропадом, если я не думаю так же! Буду искать, найду прототипы для нее.

— Я знаю, кто может послужить ими.

— Лейли!

— И вообще, я шла к тебе, чтобы предложить совместную постановку ее. Ты — не против?

— Я?! Еще спрашиваешь!

— Вот и прекрасно! Но роль Агнес я хочу взять себе.

— Ну: тогда вообще… — он не находил слов. — Когда — начнем?

— Хоть сегодня.

— Правда? Обедаем — и сразу за работу?

— Именно.

— Да, а прототипы? Ты, действительно — уже знаешь их? Кто?

— Астронавты: погибший Лал, вернувшиеся Дан и Эя — я два дня назад виделась с ними.

— Они — какие? Жутко интересно!

— Более чем. Я расскажу о них, с этого и начнем. Кстати и Рита хотела послушать, так что буду рассказывать сразу обоим.

— Тогда быстрей — обедать!

Он был так возбужден, что говорил даже за едой, которая отняла совсем мало времени.

— Поедем в парк, — предложила Рита.

Они шли по густым аллеям, уходя все дальше. Огромные старые деревья своей тенью спасали от палящего зноя. Стояла тишина: в полном безветрии не колыхался ни один листок, не было слышно птиц, спрятавшихся от зноя.

Лейли говорила, а Поль и Рита слушали, не задавая поначалу вопросов, боясь упустить хоть одно слово. Микрофончики их радиобраслетов были включены: с разрешения Лейли ее рассказ записывался.

Лейли рассказывала подробно. О том, как прилетев, увидела детей; о душевной обстановке этой столь непривычной группы — семьи. Потом рассказ Эи о детях; затем о Лале, о его гибели.

— Значит, дети обязаны своим появлением на свет ему? — переспросил Поль. — Но только ли это имел он в виду, крикнув в момент гибели: «Не забудь!»?

— Они рассказали о Лале что-то еще? — добавила Рита.

— Да. Просто я об этом почти не думала. И помню хуже того, что уже рассказала.

Действительно, ей очень трудно было припомнить то, что Дан говорил о социальных взглядах Лала. Последовательно и четко излагаемые Даном, они звучали убедительно, но все же воспринимались ею не слишком глубоко, потому что были далеки от того, что ее мучило.