— С двумя кусками сахара и капелькой молока, — сказала она, и глаза ее закрылись.

Пока вода кипела, я рылась в кладовой, но так и не нашла черный лакричник. Что если вызвать неотложку? Может быть попросить Тенса отнести ее к машине? Могу ли я заставить ее принять лекарство? Что если не стоит просто так оставлять ее?

Внешняя дверь распахнулась и шаги тяжелых ботинок протопали к кухне. Зимой старое закрытое крыльцо было не намного лучше прихожей.

Я стояла в проходе на кухню и смотрела, как Тенс сначала расшнуровал, потом стянул свои ботинки. Я с изумлением ощущала легкое, радостное ощущение в основании позвоночника. Я любила его? Могла ли я его полюбить? Как еще я могла назвать это лихорадочное желание?

У него было лицо, как у статуи. Его руки — как можно быть столь увлеченным чем-то, что видишь ежедневно? Я никогда не обращала внимания на чьи-либо руки, но его руки постоянно притягивали взгляд. Я хотела почувствовать их прикосновение, такое же нежное, каким он трогал Кустос.

— Ты уже все, или тебе еще нужно несколько минут? — спросил Тенс, не поднимая взгляд.

Я прочистила горло и пошла к чайнику.

— А вот и ты!

Отлично.

— А вот и я. — Тенс улыбнулся мне и отодвинул стул от кухонного стола. Я почти чувствовала его изучающий взгляд на своей спине.

— Где ты был? — спросила я.

— Вокруг да около. Ты справилась?

— В общем-то, да. Я не смогла сделать все самостоятельно, но получается все лучше и лучше.

Чайник засвистел и я тут же захлопотала, как будто дело касалось чего-то намного более важного, чем просто чай.

— Что-нибудь болело?

— Да нет, все быстро прошло. — я сварила и поставила перед ним чашку какао.

— Спасибо. — Он коснулся моей руки как будто наполнив её своей энергией.

Я кивнула и отошла, рассеянно макая чайные пакетики.

— Мне кажется, что чай уже готов.

Я посмотрела на чай, который уже сам мог сгодиться для пакетика.

— Мне нравится, когда он так заварен. — Я положила в чай два куска сахара и налила молока — как велела тетушка. — Так где, говоришь, ты был?

— Недалеко.

Я посмотрела на его суровое выражение лица и оставила эту затею. Возможно, он был с кем-то на свидании. Это было бы отличным довершением всего — влюбиться в парня, который любит другую.

— Я должна отнести тетушке чай. — Я взяла чашку и блюдце.

— Дай ей поспать. — Тенс встал и задержал меня. Я пролила чай на пол.

— Вот блин!

Я поставила чашку и взяла полотенце. Я как обычно была очень аккуратна.

— Не беспокойся. Тетушка плохо спала все это время; она все время ходит ночью. Она очень беспокоится, что оставит нас наедине с Ности. Я не думаю, что нам стоит ее будить. Вот и все.

Очевидно, Тенс подумал, что я расстроилась из-за его предложения, а не собственного конфуза перед ним.

— Но когда я смогу делать это, разве они не оставят нас в покое? — я бросила полотенце в корзину для белья и села.

— Я не знаю. Ты что, правда собираешься это пить? — Тенс указал на мой чай.

Он был такого темного цвета, что казался черным.

— Конечно.

Я отпила немного и постаралась удержать нормальное выражение лица.

Он усмехнулся, но ничего не сказал. У него был собственный способ отвечать на вопросы — вовсе ничего не говорить. Я же всегда смущалась своим собственным вопросом. Неужели это из-за его присутствия я чувствовала себя так неловко?

Надо было сменить тему.

— Кстати, как ты сюда добрался?

— Пешком. Машину же вы забрали.

Я подумала, что он специально буквально ответил на мой вопрос.

— Да я не про сегодня. Я имела в виду, в самом начале, как ты нашел тетушку?

Тенс поставил чашку на стол и начал размешивать её содержимое. Я уже решила, что он не будет мне отвечать, когда он сказал:

— Мой дедушка, — он болезненно вздохнул, — Мне было двенадцать, когда он умер. Меня усыновили. Я пару раз сбегал, но меня ловили и отправляли обратно. Я совсем не хотел прятаться.

— Ты был ребенком.

— Возможно. А может и нет. В четырнадцать лет с разбитой губой и парой сломанных ребер, я наконец нашел, чего стоит бояться.

— Тебя били на улицах?

— Нет, чудовище находилось внутри милого, безопасного дома, не на улице. Но всем было плевать. Никто не спрашивал, почему я всегда был в синяках. Они видели только милую семью среднего класса, которая усыновляла детей, которые никому не были нужны.

Я сглотнула. — Ты сбежал, так?