— Печальна, одинока и напугана? — спросила я, нахмурившись.

— Я не совсем знаю, как это сделать — ты меняешься, а я не могу за тобой угнаться.

— И я не могу, мы оба это понимаем.

— Я готова! — сказала тетушка от входной двери.

Он улыбнулся. — Прости меня — за все. У тебя очаровательная прическа.

— Не стоит. Мы в порядке, — я сжала его пальцы, и тут же отпустила. — Начнем сначала, — я протянула ему руку. — Очень приятно познакомиться, Тенскатава Вальдес. Я Меридиан Созу.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю что?

— Мое полное имя.

Я выпятила подбородок, как будто у меня были все права на мое шпионство. — Я нашла пачку старых писем.

— Писем?

— От твоего деда для тетушки.

— Где? Ты что, шпионила?

— В комнате наверху. Я искала ножницы. Я отдам тебе письма, когда мы вернемся, ладно?

Но было поздно. Его глаза вновь затянуло тучами, и на этот раз я была причиной этого.

Вот чему нас учат. Вот что мы знаем. Это наша самая сокровенная тайна, чтобы найти которую придется буквально умереть. Умереть придется ищущему, а не нам. Нам необходимо жить до конца. Так что мы никогда не рассказываем. Когда наши близкие покидают свои тела и могут нас впервые увидеть, что ж, в тот момент уже поздно что-либо объяснять. Так что мы рождаемся в свете и становимся проходом, тропой между этой жизнью и загробной.

— Джоселин Уинн. 1770–1876.

Когда я приехала, я абсолютно не обратила внимания на город. Но теперь, наблюдая, как леса и фермерские угодья уступают место заколоченным фабрикам и заброшенным окраинам, я увидела остатки когда-то яркого места.

— Что случилось с этим местом? — спросила я.

Тетушка вздохнула. — Мне больно видеть все это. Это ужасно. Просто ужасно.

Тенс сказал: — Рабочие уехали, заводы встали, шахта закрылась. Производство сокращалось несколько лет, и люди покинули это место.

Старомодные здания из вагонки, относящиеся к эпохе Дикого Запада, давили на плечи, отдавая ощущением ранних переселенцев. Самое новое здание выглядело так, словно его построили в семидесятые. Краска отваливалась целыми полосами, а таблички висели под немыслимыми углами. Выбоины на дороге попадались так часто, что это перестало удивлять.

По мере приближения к городу по обеим сторонам дороги стали появляться рекламные щиты с улыбающимся лицом Преподобного Перимо. После того, как его голливудское лицо в шестой раз пригласило нас присутствовать при явлении Господнем в воскресенье, я вслух поинтересовалась:

— Он что, серьезно?

— У него есть на то причина, — ответила тетушка.

— Он меня вычислил.

— Как? — Тетушка повернулась и посмотрела на меня.

— Он декламировал мне вирши из Библии, когда мы нашли Селию. Затем он вдруг стал очень любезным, когда подошел Тенс.

— Он мне не нравится, — прорычал Тенс.

— Он уже знал мое имя заранее, я ему его не говорила.

— Это может быть эффектом "малоэтажной Америки" в действии. — Тетушку, казалось, не убедили мои слова.

— Но кто знал, что я здесь?

— Не знаю.

— Кроме того, он делает добро для города. — добавила тетушка, как будто не хотела себе признаться.

Постепенно свежевыкрашенные домики, освещенные рождественскими огнями, начали появляться среди пустых домов. На каждом газоне был рождественский пейзаж или светящийся крест. Я не видела символов Хануки или Кванзы. Так же не было изображений Санты Клауса.

— А где Санта?

— Городской совет проголосовал вернуть Христа на Рождество.

— Без Санты?

— Ага. Преподобный Перимо и политикой балуется. — Тенс выплевывал слова, словно те были кислыми.

Вокруг нас были видны новые стройки и реконструкции. Краска была настолько свежей, что казалась невысохшей. Центральный магазин, Рождественская книжная ярмарка, салон красоты. Все сверкало. Искусственные цветы и гирлянды украшали витрины, вместе с фигурами трех царей и звезды на востоке.

Громадный собор свергал в прожекторах, как спортивный стадион. Крест отражал свет так, будто был инкрустирован миллионами алмазов.