Я взяла верхний журнал из топки. Я бы тащила и двадцать фунтов журналов через всю страну, но я знала, мама решила, что собрала то, чего мне больше всего хотелось. Она всегда считала, что я хочу стать журналистом или редактором журнала. Она никогда не осознавала, что на этих страницах я видела нормальный материальный мир. Не было значения, сколько я читала, но изменчивый мир других людей никогда не напоминал мой собственный. С ними не случалось такое счастливое Рождество с мертвым оленем под елкой, или похороны любимой собаки под снегом и новогодними огнями.

У меня никогда не было друга. После того, когда я совершила ошибку, рассказав Джиллиан правду о том, как ее хомячок сдох, пока я с ним играла. Я рассказала ей, что вокруг меня все умирают. Она, должно быть, передала это своей маме, так как в скором времени Джиллиан была постоянно занята. В конце концов она сообщила мне, что не хочет, чтобы я и ее убила.

Один за другим я швыряла журналы к стене. Ни один из них не принес ожидаемого облегчения. Я прикрыла глаза, и перед ними тут же появился образ Тенса. Я вспомнила свои ощущения, когда он нес меня на руках. Он был надежным и опасным одновременно. Я хотела доверить ему все свои строжайшие тайны, но в то же время хотела убежать подальше как можно быстрее. Мои губы горели, когда я представила, каким может оказаться его поцелуй. Я бы отдала все на свете, чтобы он относился ко мне с такими же теплом и любовью, с какими он относился к Кустос.

Интересно, а он думал, каким будет мой поцелуй? Он когда-нибудь замечал во мне кого-то помимо тетушкиной больной надоедливой племянницы? Приближающаяся смерть тетушки маячила передо мной.

В расстройстве, я опустила голову под воду, задерживая дыхание.

И так и сидела.

Я продолжала сидеть под водой, пока могла. Тогда я вынырнула, со свистом втягивая воздух в горящие легкие.

Я вдруг почувствовала себя в ванной, как будто в гробу. Я взяла кусок мыла и бритву и в первый раз за несколько недель побрила ноги. Потом растерла кожу полотенцем, пока она не стала красной и чувствительной. Я вылила полную ладонь шампуня на волосы. Мои длиннющие прекрасные волосы, которые мама отказывалась подстригать, требовали много времени, чтобы их помыть, и еще больше, чтобы высушить. Рыжий цвет постепенно выцветал, превращаясь в естественный русый. Я вытащила пробку из ванной, чтобы прополоскать их в чистой воде.

Я будто целый год смывала шампунь с волос. Внезапно, мои глаза широко раскрылись. У меня появилась идея. Мне нужны ножницы. Острые ножницы.

Нет никого, кто бы мог мне это запретить. А после того, как я это сделаю, уже будет поздно что-то говорить. Да и никому не будет до этого дела. Я протерла полотенцем огромное старинное зеркало, чтобы я смогла себя увидеть. Волосы ложились на изгиб спины, сразу над копчиком. Я надела старую водолазку и джинсы.

Я положила пижаму на кровать и стала рыться в шкафах ящика. Обнаружила связку отмычек. Большая часть дверь в коридорах дома были заперты. Соблазн оказался непреодолим. Моя задача поиска ножниц тут же сменилась другой, меня одолело любопытство. Я почувствовала себя разбойником в поисках сокровищ. За одной из дверей было то, что мне нужно. Я ходила по коридору, пытаясь открыть замки, пока один не поддался.

Дверь со скрипом отворилась. Облака холодного затхлого воздуха бросилось мне в лицо и по коже тут же побежали мурашки. С потолка будто мишура свисала паутина, нос задергался из-за толстого слоя пыли. Я попробовала включить свет. Лампочка тускло засветилась, приглушенная еще и из-за толстого слоя пыли на абажуре.

Я почувствовала запах курительного табака и трубки. Наполовину разрисованные разными пейзажами тяжелые мужские стулья стояли лицом к окну. Но главным элементом этой комнаты был огромный, замысловатый письменный стол. На нем ничего не было, но открыв ящики я обнаружила целое сокровище.

Старинные фотографии молодого человека в форме. Открытка с больницей на лицевой стороне, исписанная тонким почерком на обороте: "Мы пробудем здесь еще минимум полгода — ужасно и невыносимо. С любовью, М."

Высохшая роза рассыпалась, когда я взяла ее в руки. За резными дверцами с ручками из оникса и слоновой кости стояли ручки и чернильницы.

Кучи писем лежали около стола. Большая часть пожелтела и стала хрупкой от старости. Письма были перетянуты тесьмой. Некоторые явно были написаны недавно.

Я взяла верхнюю пачку; конверты были белыми и мягкими. Все были адресованы Медсестре М. Лэйн Фулбрайт.

Я оглянулась на дверь и, не обращая внимания на окутавшую меня пыль, села в кресло. Развязала тесьму и открыла первое письмо.

Дорогой друг,

Наш маленький пророк становится сильнее с каждым днем. Но мои уставшие кости становятся все слабее, и скоро меня призовут домой. Я научил его охоте и собирательству. Слава богу, он хорошо справляется для одиннадцатилетнего молодого человека. Я посажу его на самолет, когда пойму, что час уже близок, и расскажу где и когда его встречать. Я не могу никому его доверить, кроме тебя. Он станет хорошим человеком, мы им будем очень гордиться. Его мать бы обожала его. У него ее глаза и преданность. Он выучил твой адрес, так что при надобности он сможет тебя найти. Будущее туманно, и это меня огорчает. У меня больше нет видений, как раньше. Но я знаю, что вы нужны друг другу. Я верю в это.

Твой друг, Тай

Я взяла другое письмо. Они были написаны на промежутку в три месяца. Я просмотрела остальные пачки. Все они были написаны позднее этой, семилетней давности. Я просмотрела их все — пророк, о котором писал Тай, это, скорее всего, Тенс.

Друг,

На прошлой недели я заметил существа — не их самих, но их следы позади. Боюсь, они пришли за Тенсом — я чувствую, что его судьба связана с судьбой твоей племянницы. Я попросил друга полицейского присматривать за ним на выходных. Я должен попытаться увести их подальше. Молюсь, чтобы он нашел тебя — ткань моей жизни распадается.