Кенозёры
вернуться

Марков Владимир Григорьевич
Шрифт:
1975 г.

Ты уехала в город Одессу

Ты уехала в город Одессу. Стынь стояла за тёмным окном. Шли машины, гружённые лесом, От которых подрагивал дом. Падал снег на авто, на бульвары, На старушек, спешивших домой. Падал снег на влюблённые пары И на дворника с чёрной метлой. Ты уехала в город Одессу, Город северный мой разлюбя. Посылаю проклятия бесу, Что сманил на чужбину тебя. Там потомки вождя Моисея, Там весёлое племя живёт. Люди там никогда не болеют, Словом, там черноморский курорт. Ты уехала в город Одессу, Не простившись. Живи. Бог с тобой. Не был в жизни я трусом, повесой, Но, увы, далеко не герой. Потому я сегодня невесел, Что не быть никогда нам вдвоём. Ах, зачем тебе эта Одесса? Пусть горит она синим огнём…

Я долго молчал

Я долго молчал Не потому, Что нечего мне сказать. Я долго болел Не потому, Что так уж люблю хворать. Я долго не пел Не потому, Что не было петь причин. Я долго не жил Не потому, Что каждодневно ловчил. Я молча страдал Не потому, Что был толстокож и глуп. Я долго копил Слов немоту В вулкане замкнутых губ. 1987 г.

Январь нас удивил

Январь нас удивил. Ну что же за погода? Без зонтика не выйдешь никуда. Дорогу перейти туда-сюда — Спасенья нету нам от гололёда. Играет шутки над людьми природа… Конечно, небольшая в том беда, Что тает снег, на улицах — вода И льёт холодный первый дож дик года. Но, как всегда, привычно мы виним Жестокий век, браним бюро прогноза, А, в сущности, ведь малого хотим. Хотим обыкновенной прозы: Пусть в январе приходят к нам морозы И снег летит, морозами храним.

«Друзья уходят друг за другом…»

Памяти Николая Голицына, радиожурналиста

Друзья уходят друг за другом. И меркнет солнце, липнет грязь. А смерть-старуха, словно плугом, По жизням пашет, торопясь. Она внезапна, как стихия, В затылок дышит мудрецам. Когда пишу тебе стихи я, Она скребётся по сердцам. Ушёл мой друг в немые дали, Голицын Коля-Николай. Уста навеки замолчали. Прощай, товарищ мой, прощай! Остался голос твой на плёнках Да в душах тех, кого любил, И память — в северных посёлках, Где ты с людской печалью жил. Делил ты радости и горе С Россией, матушкой-страной. А над землёй восходят зори Уж без тебя. Прости, друг мой. 2003 г.

Я собою недоволен

Я собою недоволен, Потому что дико болен. Тут болит и там болит, Настоящий инвалид! Доктор, «скорая», больница, Порошки, таблетки, шприцы, Процедурный кабинет — Дурость есть, здоровья нет. Осмотрел меня профессор, Обозвал тупым балбесом: Если куришь, водку пьёшь, То свой век не проживёшь. Срок отпущен индивиду Нашим Господом для виду. Ни при чём тут будет Бог, Если сам скостил ты срок. Для того ума не надо, Коли ешь ты тонны яда, Коли дышишь ты угаром, Ешь за деньги, дышишь даром. Если хочешь жить до ста, Будь же тощим, как глиста. 2004 г.

Егор и Фимка

1
На тризне горбачёвской перестройки, Когда народ гулял у винной стойки, Когда в стране царил сплошной бардак И демократы одолели коммуняк, Один сообразительный мужчина — Ядрёный грузчик зоомагазина, Что силой был мужской не обделён, Решил открыть для милых дам салон. А проще, объясняя это дело, Стал торговать своим мужицким телом. И звали мужика Егор Коровьев. Собрал он справки о своём здоровье. Медсёстрам показал такую дыньку, Что отдали бы жизнь за половинку. И долго, долго жал Егору руку мэр За этот героический пример, Уж видя наперёд: налоговые сборы Полезут в гору от трудов Егора.
2
И дело сразу двинулось отменно: Шли очередью жёнки бизнесменов. Какая жизнь у них, у бизнесменш? Крутой — в разъездах. С кем попьёшь, поешь? А там, глядишь, кого-то подстрелили, Кому-то что-то за уши зашили, Тот улетал в Канары, а попал на нары… Ну как перенести судьбы удары? Коль женская, прости её Господь, Томясь, по мужику тоскует плоть. Егор Коровьев только торжествует, Ведь у него не капает, не дует: Два выходных и отпуск — сорок дней, Налоги платит Родине своей! Живёт — как кот, охраной обзавёлся, Но вот однажды чуть не «прокололся».
3
Сосед Егора — Фима Карандашкин, Фотограф хилый с пьяною мордашкой, Завидовал коровьевскому «делу», Но вот не вышел ни балдою и ни телом. Подслушивал он за стеной ночною Всю эту вахканалию «коровью». И представлял он женщин, пьющих вина, И сердце Фимы билось о штанины. Он долго, долго думал о Егоре, Готов был утопить вражину в море, А то и замочить навек в сортире, Да смелости не дал Господь задире. И вот однажды видит Фима сон: Заходит он в коровьевский салон. Там тёлочки мордасты, словно жабы, И ни одной нет настоящей бабы. Оцепенел вмиг Фимка Карандашкин, Чуть не хватила, бедного, кондрашка. На улицу он выскочил как пуля, Погоню сразу за собой почуя. За ним скакал Егор в бычачьей шкуре, Рога — ножи, в глазах — кровава буря. И так боднул фотографа облом, Что Фима наш проснулся под столом.