— А Антек?

Метек как-то сжался и тяжело вздохнул. Он хотел, чтобы об Антеке они не вспоминали. Однако отец спрашивает, и нужно ответить.

— Я сказал, что ушел и нет от него вестей.

— А спрашивали, куда ушел?

— Спрашивали.

— Сказал, что пошел на восток?

— Да. И что не знаю, где он.

— А теперь что тебя угнетает? Я знаю. — Отец уже решился: если уж начали этот разговор, должны докончить. — Ты думаешь о собственном брате как о предателе.

— Не думаю.

— Думаешь, только не знаешь, верить или нет, ибо вокруг тебя говорят, что да.

— Наш сержант не говорит.

— Действительно?

— Говорит только о борьбе.

— Но ты читаешь газеты.

— Читаю и знаю, что Советы воюют с Гитлером, так как он на них напал. Что вы постоянно здесь в доме говорили? Советы освободят народ, будет революция, социалистическая власть. И что?

Метек внезапно умолк, будучи не в силах говорить дальше, он посмотрел на опущенную голову отца, и ему стало жалко старика. Он не умел высказать эту жалость словами. Дома они не привыкли жалеть друг друга, сентиментальничать. Но теперь он должен был что-то сказать.

— Папа, я не против Антека. Он ведь хочет, чтобы было все хорошо, только немного запутался.

— Кто знает, — ответил старый Матеуш, раскурил трубку и стал попыхивать ею. — Гитлер уничтожает нас, а мы все еще между собой цапаемся.

— Я этого ничего не знаю. — Метеку не понравился поучительный тон отца. — Армия не занимается политикой. А сказал я все это потому, что ты хотел знать, где я и что делаю.

— Хотел.

— Я принял присягу, что буду сражаться.

— А после войны?

— Что после войны?

— Ну когда уже не надо будет воевать?

— Умные люди придумают умные законы. А тем, кто боролся, наверняка откроют дорогу в жизнь.

— Пусть будет так, если ты в это веришь. Но об одном ты забыл. Впрочем, может, в этом твоем войске предпочитают этого не помнить.

— Чего?

— Кто первый предостерегал от Гитлера и призывал к бдительности? Не правительство, ибо господа имели свои расчеты.

— Кто предостерегал?

— Коммунисты, сынок. Уже забыл, как шли в Испанию, чтобы остановить там фашистов, задушить войну? Гитлер погибнет на востоке, там обломает себе зубы и лишится силы.

— Кто знает. До Москвы только один шаг.

— Того шага уже не сделают. Не возьмут Москву.

— Посмотрим.

— Не дождутся фрицы этого. — В голосе отца было, как показалось Метеку, больше упрямства, чем убеждения.

Он не хотел уже продолжать этот разговор. Разговор, начавшийся так дружески, под влиянием радости, переполнявшей его при одном воспоминании о пистолете, спрятанном под курткой, об испытанном им ощущении свободы, и окончившийся так плохо. Хотя рано или поздно они должны были объясниться. Он не мог носить в себе эту тяжесть. И проклинал в душе политику, которая может так разделить семью. А ведь могли бы бороться вместе и в согласии.

Раздалась длинная автоматная очередь. И сразу же послышался топот подкованных сапог, гортанные, хриплые голоса. Жандармы… Матеуш Коваль оторвался от окна и медленно подошел к столу. Руки у него дрожали, когда он набивал табаком трубку. Стреляли почти под окном, для устрашения. В последнее время гитлеровцы предпочитают стрелять, а не говорить. Москва нарушила их покой. Город, который им был виден в бинокль, теперь стал для них таким далеким. Жандармы нервничают, стреляют даже по теням. Замолк и громкоговоритель на рынке, целое лето и осень кричавший о немецких победах. Теперь они «в соответствии с разработанным планом» сокращают линию фронта. Но все знают о солдатах, замерзших на дорогах отступления, о брошенных в снегу орудиях, автомашинах, снаряжении, оружии…

Тихо в доме… Метек еще в мастерской — они делают мебель для бургомистра, и мастер все время торопит. Старый Матеуш подбросил в печь торф (правда от него больше дыма, чем тепла: сырой), наклонился к огню, сидит попыхивает трубкой. Кто-то вошел в сени, шаркает неуверенно ботинками. Постучал, дождался приглашения и вошел. Товарищ Худой — токарь Ласковский. У него спокойное лицо, но пришел он вопреки договоренности — домой друг к другу не ходить.

— Приветствую вас. — Ласковский сел, достал сигареты. — Бросьте вашу трубку, от этого самосада сам черт убежит.

— Я привык. Махорка смягчается в чубуке.

— А я предпочитаю сигареты.

Матеуш ждал начала серьезного разговора: ведь не пришел же Ласковский поговорить о табаке.

— Завтра надо собрать руководителей пятерок, — сказал наконец токарь.

— Что-нибудь случилось?

— Приехал один товарищ из руководства. Коваль молчал. Что надо, Худой сам скажет.

— Ну, дорогой товарищ, ждет нас большая работа. Будет у нас партия.

Коваль вздрогнул, трубка стукнулась о стол.