— Мне бы чаю, — сказал Метек.

— Чаю? — спросила она вроде удивленно. И в этот момент кто-то хлопнул Коваля по плечу. — Это был уже солидно выпивший Зигмунт Чеслик, мастер у Бычевского.

— Метек, откуда ты взялся? — тыкал он Коваля кулаком в бок. — Познакомься с моим приятелем.

На стойке стопки с водкой, тарелка с кусочками требухи. Приятель Чеслика уже наклоняется через стойку.

— Хозяйка, еще один стаканчик.

— Меня тут кое-кто ждет, — попробовал отказаться Метек. Если сержант заметит, что он не у окна… Боже упаси.

— Врешь, ведь ты хотел чаю, — напомнил ему Зигмунт. Он слышал его разговор с буфетчицей.

— Наверное, ему папа запретил, — засмеялся тот, второй.

— Вот именно, — подтвердил поспешно Метек, довольный таким объяснением, — он у меня злой как черт.

— А ты что, дите малое? — удивился Чеслик. — Работаешь, зарабатываешь сам. Товарищи тебя просят.

— Не могу.

— Пожалуйста, чай, — вмешался Фуглевич. — Водку тоже подать?

Метек не хотел обидеть Зигмунта, но страх перед сержантом был сильнее. Если он почувствует запах водки… Может даже выгнать из группы.

— Не могу, — упирался он.

— Оставь сопляка. — Приятель Зигмунта потянул его за рукав. — Чего упрашивать?

— Обижаешь друга, — продолжал Зигмунт. — Ну не тяни, выпей.

Метек отвязался от них в самый раз. Крогулец в этот момент входил в ворота. Он успел еще заметить его сгорбленную спину. Почти в это же время по улице протопал немецкий патруль. Три жандарма медленно шли по тротуару. Словно невидимая сила отталкивала людей к стенам домов, освобождая жандармам проход. Метек, низко склонившись над стаканом, размешивал ложкой сахар, а сам провожал взглядом патруль. Потом, уже после операции, он старался вспомнить, о чем думал у окна. Не мог. Помнил только этих немцев. Девушки появились через пару минут. Он не знал ни одной. Они свободно шли и разговаривали между собой, потом свернули в ворота.

Он пил чай маленькими глотками и наблюдал за улицей. Прошел еще один немец… Спешит. Теперь появились штатские. Почему они остановились? Чего здесь ищут? Закуривают. Свои это люди или, может… Вот выходит из ворот Крогулец, идет к рынку. Теперь все внимание на девушек.

— Метек, друг, я серьезно обижусь, — вновь раздался голос Зигмунта. Он протискивался между столиками со стопкой водки в руке. — Выпей со мной.

— Я уже ухожу.

— Подожди.

Девушки уже на улице. Метек встал, наклонился к Чеслику:

— Сейчас вернусь, подожди.

— Куда ты идешь?

— В уборную.

— Хорошо, — успокоился Зигмунт и уселся за столик. — Но только быстро, раз, два…

Метек шел за Суком. Сук ускорил шаг. Возле входа на рынок он обогнал девушек. Таким образом двое будут впереди и двое сзади. Сбоку опять появились жандармы. Метек остановился, закурил, краем глаза наблюдая за немцами. Те о чем-то разговаривали, смеялись. Прошли еще несколько шагов. Все обошлось благополучно. Девушки достигли костела. Сук свернул в сторону, поправил шапку. Это сигнал к возвращению…

Метек возвращался домой со странным чувством. Словно бы пистолет все еще был за брючным ремнем, словно еще жила в нем та минута освобождения от мучительного, хронического страха. В течение этого короткого времени он был солдатом, равноценным противником. Он испытывал чувство благодарности к Рысю за то, что испытал вкус свободы вооруженного человека, а не червя, отчаянно уползающего из-под сапога. Очевидно, что-то осталось на его лице, так как отец остановился на полпути к столу и внимательно посмотрел на него. И тогда Метек не выдержал.

— Папа, я был на боевом задании.

— Да, — только это и сказал Матеуш Коваль, выслушав бессвязный рассказ сына. Он набивал трубку пахучим самосадом, набивал медленно, тщательно, словно ему было жаль каждой крошки табака.

— Папа, еще одно. — Метек уже овладел собой, теперь он смотрел куда-то в сторону, словно еще раз обдумывал то, что собирался сказать отцу.

— Слушаю тебя, сынок.

— Меня спрашивали.

— О чем?

— О… о нашей семье.

— Да? — изобразил удивление Матеуш, так как уже понял, о чем пойдет речь.

— Не коммунисты ли мы, — выдавил наконец Метек. Труднее всего ему было сказать именно это. Но молчать он уже не мог. Он видел перед собой этот взгляд отца, встречающий каждое его позднее возвращение домой или провожающий его из дома, когда он уходил раньше, чем обычно.

— И что ты сказал?

— Сказал… Сказал, как было. И как теперь.

— А как теперь?

— Ну, отец ведет домашние дела, а в партии не состоял. Юзеф был на войне, его ранили. Теперь… Теперь не знаю, что делает кроме работы в мастерских. Гитлера ненавидит и желает фашистам всего самого худшего. Обо мне знают сами. И о сентябре тридцать девятого года тоже. Принял присягу, что буду солдатом.