— Вы слишком много от меня требуете. — Ласковский слегка смутился.

— Если мы должны рисковать головой, — не уступал Коза, — то хотим знать правду.

— Давайте сперва поговорим о себе, — вмешался Матеуш, желая поддержать Ласковского, — о работе, о том, что можно сделать в Мнихове.

— Для этого мы и собрались, — добавил токарь, обрадованный поддержкой Матеуша. — Но сначала надо выяснить, кто готов вступить в организацию. Вы, Коваль, что на это скажете?

— Вступаю.

— А вы, товарищ? — спросил он Козу.

— Согласен.

— Мы тоже, — буркнул Ключек за себя и за сына.

— Включайте и меня, — сказал Кужидло и внезапно обернулся к Ковалю: — Хорошо, Матеуш, что мы снова собираемся все вместе. Только я хотел бы спросить, если можно…

— О чем?

— Где твои сыновья? Если же конспирация запрещает говорить об этом, я снимаю вопрос.

Матеуш покраснел. Все смотрели на него, будто спрашивали: почему действительно здесь нет ни одного из молодых Ковалей? Матеуш мучительно думал, с чего начать. И в этот момент на помощь пришел Ласковский.

— Мы вступаем не семьями, а каждый индивидуально, — сказал он. — И лучше лишнего не знать.

— А меня примете? — спросил Рулка.

— Конечно.

После собрания Матеуш решил рассказать Ласковскому о сыновьях. Токарь слушал, не прерывая. Лишь под конец сказал:

— За вас поручились. Жалко, что вы раньше мне не рассказали об этом. Между своими должно быть взаимное доверие, понимаете? Времена теперь такие, что без доверия ни шагу.

Больше к этому вопросу уже не возвращались. Вскоре появились новые заботы и заслонили собой старые. Коваль заметил, что Здишек Бонк стал очень говорливым. В перерывах подсаживался к людям, затевал разговоры. Матеуш прислушивался к этим разговорам и выяснил, что Здишек дословно пересказывает то, о чем Коваль читал в радиобюллетене. Матеуш сразу же сообщил об этом Ласковскому.

— Зачем вам вмешиваться в это дело? — поморщился токарь.

— Бонн очень неосторожен. Может, мне поговорить с ним?

— Я беру это на себя.

— Только не тяните.

Однако кто-то другой оказался более быстрым. Два дня спустя Бонк не пришел на работу, а в обеденный перерыв к Ковалю подошел бледный и растерянный Линчак, товарищ Юзефа.

— Бонка посадили, — зашептал он взволнованным голосом.

— Кто? — Коваль внутренне весь напрягся.

— Гестапо… И теперь я не знаю, оставаться мне здесь или убегать.

— Почему тебе надо убегать?

— Я вступил в организацию.

— Не боишься говорить об этом?

— С вами нет. Но только с вами.

— Не ночуй дома.

— А как с работой? Ведь и отсюда могут взять.

— Поговори с доктором Турчаньским, может, он даст на несколько дней освобождение.

Вечером к Матеушу пришел Ласковский. Коваль встревожился, так как такие визиты допускались только в крайних случаях.

— Бонк схвачен, — заявил Ласковский. — Кто-то его выдал.

— Знаю. Есть о нем какие-нибудь сведения?

— Только то, что сидит в гестапо.

— Людей надо обезопасить, — произнес задумчиво Матеуш.

— Как? — Ласковский поднял голову, глаза их встретились, и Коваль понял: токарь охвачен страхом, обыкновенным человеческим страхом. — Как? — повторил Ласковский. — Бонк меня знает. Если выдаст… — голос у него дрогнул, — куда я денусь? Да к тому же с семьей… А Франек Пясецкий, Сырек, Линчак, Забсрак — вся его пятерка?

— У Бонка была пятерка?

— Только недавно сколотил. Нужно их теперь предупредить.

— Теперь?

— Теперь. Ведь если Бонк не выдержит… Пока скажите им, чтобы во всяком случае не ночевали дома. А днем…

— Вот именно — днем… Ходить на работу?

— Что делать, — вздохнул Ласковский, — нельзя бросать работу. Иначе их сразу же заподозрят.

— Пусть Коза предупредит всех на кирпичном, а я возьму на себя тех, кто работает в мастерских, — предложил Матеуш.

— Согласен. Ну а в случае чего, — сказал Ласковский и замолчал, словно хотел собраться с духом, — в случае чего, вы продолжите работу. И обдумайте, кого можно на ваше место, так как, если я не выдержу в гестапо…

— Должны выдержать.

— Болтовня! — взорвался Ласковский. — А в себе вы полностью уверены?

— Ну…

Больше об этом разговоров не было.

А когда осенью сорок второго Коваль узнал о гибели Ласковского в одном из боев партизан с немцами, то подумал, что токарю, может быть, и повезло: погиб с оружием в руках, а не в подвале гестапо.

А у Бонка, на вид такого сильного и здорового парня, было больное сердце. И это оказалось спасительным и для него и для организации. Он просто не выдержал побоев, умер во время допроса. Разъяренные гестаповцы в течение нескольких минут даже не замечали его смерти и продолжали избивать труп. При известии о смерти Бонка Коваль вздохнул с облегчением и тут же испугался. До чего дожили… Смерть человека вызвала облегчение…