Рядом послышался едва различимый шорох и за мгновение до того, как прозвучал знакомый до боли голос, Он уже знал, что услышит именно его.

– Дервиш, - приглушенно, но радостно смеясь, окликнули Его, - ну, наконец-то встретились! А то я грешным делом подумал, что ты решил лучше сдохнуть, чем мне бутылку "Кальвадоса" выставить.

Он закрыл глаза и счастливо улыбнулся. Волнения, перегрузки, ранения, неопределенность и безысходность последних месяцев вдруг пролились чистыми, исцеляющими душу, слезами. Он порывисто и стыдливо уткнул лицо в ладони. И тут же почувствовал, как Его, словно пушинку, отрывают от земли и, крепко держа в сильных руках, ставят на ноги.

– Нет, ей-Богу, я тебе десять метров ситца подарю на носовые платки, продолжал, смеясь, рокотать все тот же знакомый голос, сжимая Его в дружеских, но медвежьих, объятьях.
– Ты мне еще в обморок хлопнись! Открывай глаза, Дервиш, чертяка непотопляемый!.. И, будь добр, ответь, как тебе на этот раз уцелеть-то удалось?!.

Сны цвета зимнего клена

... Это был его последний сон на этой земле, среди этих людей. Но он еще об этом не знал.

Все проявилось неожиданно ярко и четко. Он помнил, что сначала была безумно прекрасная ночь, которую ему подарила Женщина. Она была хрупкой, беззащитной, но одновременно необыкновенно сильной. Он до сих пор не мог поверить, как ей удалось расколоть массивную, многотонную глыбу льда, куда весь он, вместе с душой и разумом, казалось, был намертво впаян.

Он помнил ее, сидящей у стола, а затем порывисто и страстно упавшей в его объятия. А потом была ночь. Ночь, но в которой он, наконец, обрел себя, вспомнив все.

Наутро он ушел, оглянувшись на ее темные окна. И равнодушная, так пугавшая его все время, чернота, вновь навалилась внезапно. У него не осталось сил сопротивляться и он молил лишь об одном - пусть еще раз сны окрасятся в цвета клена. И сон пришел. Но сжалилась ли над ним судьба?..

... Из широкой аллеи показалась черная, сверкающая машина. Сделав круг, она остановилась рядом с парадным входом. Водитель, выйдя первым, торжественно открыл правую боковкую дверцу. Выжидающе застыв около нее, протянул руку. Сначала из машины показалась рука, несомненно принадлежащая женщине и вот уже появилась она вся. Следом за ней, на посыпанную гравием дорожку, ступил очаровательный, светловолосый малыш.

Сам же он стоял в глубине парка, неподалеку от двух раскидистых деревьев - клена и березы. С невыразимыми радостью и счастьем наблюдая за женщиной и ребенком. Они нетерпеливо оглядывались. Он сделал шаг им навстречу, но внезапно ощутил в сердце кинжальный, нестерпимый холод. Он недоуменно оглянулся, словно хотел понять, что именно было его причиной.

Взгляд выхватил запорошенный снегом, вытянувший в небо оголенные ветви, клен. "Откуда здесь снег? Ведь теперь август..." - успел подумать он, прежде чем его стало затягивать в бешенно вращающуюся воронку непроглядную, как тьма и опасную, как крутой обрыв. Он попытался стремительным рывком выскочить из нее. И на миг вынырнув, словно со стороны увидел, как к нему, отчего-то лежащему навзничь под кленом цвета зимы, не помня себя, с лицом перекошенным страхом, бежит Его Женщина. А где-то далеко позади нее сиротливо и одиноко стоит очаровательный, светловолосый малыш. Он сделал попытку улыбнуться ей, силясь успокоить, как совсем рядом услышал ее, полный отчаяния и ужаса, крик:

– Се-ре-е-ежа-а-а!!!

А потом все звуки и цвета разом померкли и осталась лишь бесконечная, снежная равнина, по которой, мощно выбрасывая в прыжки тела, ему навстречу неслась волчья стая. Ближе, ближе, ближе... и вот он уже смог различить вожака. Это был Рогдай...

Он конвульсивно дернулся всем телом, будто через него пропустили ток высокой частоты и... открыл глаза, чувствуя, как сердце гулко бьется в тисках грудной клетки. Он вытянул вперед руку: в нее легла чья-то ладонь. И тотчас по щеке заскользили мягкие, шелковистые, пахнущие яблоками, волосы. Он узнал этот запах, эти волосы и этот голос:

– Я думала, что потеряла тебя уже навсегда...

Глава двадцать вторая

Белоярский "Интим-клаб" задумывался, как, своего рода, "изюминка" города. Деньги в него вбухали немалые, поднатаскали персонал, ввели в штат шоу-балет "Алина" с претензией на варьете и после его, так сказать, ввода в эксплуатацию, в "клабе" основательно и вольготно обосновался криминалитет. Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что завсегдатаи вели себя, если уж и не чинно и благородно, то, по крайней мере, скромно и не вызывающе. До аристократических манер, правда и близко не дотягивали, но на пол не плевали, окурки в тарелках не гасили, руки об скатерти не вытирали и шторы в качестве носовых платков не использовали.

В "Интиме" существовало несколько отдельных "кабинетов", где встречались влиятельные в городе люди, шли наиболее доверительные разговоры, заключались сделки и куда (надо же и от "трудов праведных" отдохнуть) по первому же щелчку татуированных пальцев приводили замирающих от страха, но предвкушавших за него солидную плату, девочек из "Алины".

Но "клаб" имел еще одну особенность. Посещали его не только "крестные отцы" криминалитета, но и "крещенные перестройкой" отцы города, разница между которыми, по мере торжества свободы и демократии, становилась все более прозрачной и уже к началу девяностых, практически, стерлась совсем.

Поначалу пути этих двух ветвей белоярской власти никак не пересекались. Но жизнь, как говорится, идет, все в ней меняется, в том числе и наши привязанности, и наши симпатии и антипатии. К моменту описываемых событий, "крестное братство", как официальное, так и теневое, представляло из себя сплоченный единой целью коллектив. Цель была - золото и общие доходы, как выразился однажды Родионов, от "чумного бизнеса".

Чума продолжала косить людей, однако находились и люди, с энтузиазмом, достойным лучшего применения, довольно успешно и грамотно "косившие" под чуму, делая на этом миллионные состояния. Заграница, эта наивная и жалостливая женщина, продолжала слать на чумной пир самолеты, доверху забитые одноразовыми шприцами, медикаментами, продуктами и вещами, вообщем наступала эра второго пришествия ленд-лиза...