Георгий Степанович, сидя у себя в кабинете, описывал ход операции и готовил оформление истории болезни умершего Полуянова, когда к нему постучали и в приоткрытую дверь заглянул Гурьянов.

– Дохтур, мозги тута вправляют?
– переступил он порог, улыбаясь.

– Тута, старый греховодник, - улыбнулся в ответ нейрохирург и, кивая на кресло, заметил: - Посиди минут пять, я уже эпикриз заканчиваю.

Ерофей, на правах старого друга, наполнил чайник и включил его. Заглянул в заварочный, понюхал, неодобрительно скривился и покачал головой, пробурчав себе под нос:

– Нешто энто напиток?

– Не успел заявиться, уже раскомандовался, - беззлобно огрызнулся Артемьев, не отрываясь от бумаг.

– Пиши-пиши, не отвлекайся, а то ошибок наделаешь, - не остался в долгу Ерофей.

– Все!
– шумно выдохнул Георгий Степанович, откладывая ручку и поднимаясь из-за стола.
– Посиди, я сейчас историю передам на вскрытие.

Спустя несколько минут, он вернулся и устало опустился в кресло.

– Там шансов с самого начала ноль было, - проговорил с сожалением. Ты уже в курсе?
– бросил он пытливый взгляд на Гурьянова.
– Говорят, будто какая-то женщина в Родионова метила, а Полуянов его заслонил собой.

– Женщина...
– хмыкнул Ерофей и посмотрел в упор на Артемьева: - Ты нешто и, правда, не ведаешь?

– Ерофей, я почти семь часов в операционной простоял, а перед этим всю ночь дежурил. Мне как-то не до подробностей было.

– Капитолина Сотникова их уделала, - кратко бросил Ерофей.

Георгий Степанович несколько минут безмолвно смотрел на Ерофея, пытаясь дойти собственным сознанием до сути сообщенной ему новости.

– А сама?
– наконец, обрел он дар речи.

Гурьянов отвел взгляд, глядя в окно.

– Ерофей!
– почти выкрикнул Артемьев, - ну что ты молчишь? Что с Капитолиной?

– Убили, - глухо проговорил он.

– Как?! Не может быть!
– недоверчиво ахнул Георгий Степанович.

– А энтот гад снову вывернулся, ну ты подумай!
– в сердцах Ерофей Данилович громко стукнул кулачищем по столу.
– Дык ишо и слух пустил, навроде энтот второй его прикрыл. Враки все! Родионов за им, как за щитом схоронился. Она, Капитолина значит, прям у входа его в энтот их штаб и встретила поутру. Родионов вышел-то, а с им цельная свита - вояки, цивильные да жандармов куча, понаехали нынче спозаранку. Говорят, большие шишки все. Ну, а Капитолина, видать, уж поджидала его. Всю обойму и шарахнула. Тут и свита вроде как опомнилась. На ей места живого не оставили...

– Откуда же у нее оружие взялось?
– потрясенный рассказом Ерофея, едва слышно проговорил Артемьев.

– Видать, от мужика осталось. Да теперича-то чего гадать? Мальчонка у ей остался. Сирота...

– Он до сих пор у Марка в отделении реабилитации лежит. Блюмштейн, между прочим, в нем души не чает. У него же пятеро и все - девчата, а он всю жизнь наследника хотел. Да... Капелька, Капелька... Постой, Ерофей, спохватился Георгий Степанович, - у нее же, по-моему, подруга была, кажется, Вера Николаевна... Рясная! Точно - Вера Рясная. Она тоже у Марка курс лечения проходит, - вздохнул невесело Артемьев.

– Проходила. Проходила, Егор. Почитай уж, два дня, как представилась.

– Чума?

Ерофей Данилович покачал головой и с тоской вновь отвернулся к окну, глухо ответив:

– Руки на себя наложила. В петлю полезла... Эх, жизня! Она опосля себя записку больно страшную оставила: все подробно описала, чего с ей изверг тот сотворил и приписала , что, мол, ни днем, ни ночью покоя ей нету... Егор!
– неожиданно со страстью воскликнул Гурьянов, - Ну растолкуй ты мне, лешаку старому, може я чего не понимаю? В войну, к примеру, страсти-то какие полыхали, но ить посередь своих-то не было душегубства такого! А ныне, что ныне-то меж людьми творится стало! Страшно мне, Егор, за Аннушку. Не приведи Бог, со мной что случится...
– Он подавленно замолчал.

– Ерофей, - спустя время, нарушил молчание Артемьев, - что с чумой делать-то? Ползет же зараза...

– А може энтой заразой нам на роду написано переболеть, - Артемьев натолкнулся на жесткий взгляд Гурьянова.

– Да ты что говоришь-то такое?! Опомнись, Ерофей!
– возмутился он негодующе.
– Погляди, что творится. Это же безумие!

– Безумие, говоришь?
– надвинулся на него Гурьянов.
– Эт ты верно подметил. Народ начисто запамятовал, что в голове его мозги обретаются. Он в энтой самой голове только один рот и использует: ест да матерится, матерится да ест! Ни видеть, ни слышать, ни думать не желает! Был Иван дураком только в сказках, а ныне - и на деле им стал. Все ждет, когда кто его в рай позовет. А чтоб нам всем из ада энтого в рай попасть, чистилище пройти надобно, Егор.

– И сколько же мы по нему идти будем, Ерофей?
– в страхе спросил Георгий Степанович.

– А вот как поймем, что жизнь человеческая дороже золота да богатств несметных, так, считай, что рай для нас в двух шагах и обозначился.

– Но ведь невинные гибнут, Ерофей!
– выдвинул последний и самый веский аргумент Артемьев.

– Невинные?
– усмехнулся горько Гурьянов.
– Я тебе, друг мой любезный, на энто вот скажу: нет на энтой земле безвинных, все грешники. И каждый рано али поздно за свой грех платит. Одни - за то, что сотворили зло, а другие - за то, что видели, но молчали и тем позволили злу торжествовать.