– А тебе, Лидка, я такой дом одной бы подарил.

– Ой, как интересно, – загорелись её ушки от удивления и удовольствия.

Лидка села на скамеечку, глядела во все глаза то на Шилина, то на Михальцевича и рассказывала про деревню и про свою семью. Отец с матерью в соседней деревне отмечают сороковины по бабушке. Скоро должны приехать. Есть ещё брат, служит в милиции, бандитов ловит.

В чистой, новой хате пахло опарой и васильками. Синие веночки были развешаны по стенам и лежали под лавками. Лидка объяснила, что сушёные васильки держат в хатах, чтобы не заводились сверчки.

– Ты бы нас, малышка, покормила, – сказал Михальцевич и так же, как и Шилин, обнял её за плечики и чмокнул в макушку. – Покормишь?

– Ага. Меня все так зовут: малышка, малая. Говорят, я такая, что и под гриб спрячусь. – Она вскочила со скамеечки, шмыгнула на другую половину, к печи, открыла заслонку, ухватом достала чугунок. – Тут суп гречневый. Сала нарежу, огурцы есть…

– Бутончик! – Михальцевич почмокал губами, прищёлкнул пальцами. – Сорвать бы…

Выпуклые глаза его замаслились, такая же масляная ухмылка искривила губы.

– Мон шер, – тихо, чтобы не услышала Лидка, сказал Шилин, – не подобает русскому офицеру такие дела творити. Суворова помнишь?

– А, – махнул рукой Михальцевич, – после того, что мы натворили, поздно вспоминать Суворова.

Они поужинали молочным гречневым супом, салом с огурцами, запили молоком. И Лидка с ними ела, счастливая тем, что такие важные московские начальники так ласково с нею разговаривают, так интересно рассказывают про Москву. Она сказала, что хочет туда поехать – учиться на артистку.

– На артистку? О-ля-ля! – не удержался Михальцевич, двумя пальцами взял Лидку за мочку уха, наклонился к ней и поцеловал в щеку. – Ух ты, моя артисточка!

– А что? – уставилась на него Лидка глазами-льдинками. – Мы тут ставим спектакли, и я главную роль играю. И мой брат Савка сказал, что выучит меня на артистку, как только войну с поляками и бандитами закончат.

– Конечно, выучишься, – поддержал её Шилин. – Слава, овации, охапки цветов, поклонники несут тебя на руках из театра к автомобилю… Ура, малышка!

И чем дольше они вот так с нею зубоскалили, ёрничали, чмокали по очереди в щеки, в шейку, чем больше она, осмелев, верила их словам, все ещё не понимая, что она уже не ребёнок, не дитя, а девушка, тем сильнее разгоралось у них желание. От их прикосновений, поцелуев, шуток она так заливисто смеялась, что казалось, протяни руку – и в воздухе поймаешь этот её смех. Михальцевич уже подхватил было Лидку на руки, стал кружить её, осыпая поцелуями, и едва не бросился с нею на кровать, но тут через распахнутое окно послышался конский топот.

– Савка едет! – вскрикнула Лидка. – Брат.

Все трое вышли из хаты.

Савка внешне походил на Лидку – такие же прозрачно-зеленоватые глаза, такая же тонкая, в золотистом пушке шея. За спиной у него карабин, с одного боку шашка, с другого – наган. Седло кавалерийское и конь, прошедший кавалерийскую выучку, – штаб-ротмистр отметил это с первого взгляда. В остальном же ничего кавалерийского: сапоги без шпор, брюки чёрные, в полоску, рубаха-косоворотка, только шапка солдатская со звездой. К седлу вместо шинели приторочена на манер скатки простая домотканая свитка.

Савка спешился, бросил повод на кол в заборе, козырнул:

– Боец милицейского конного отряда Жиленков.

Невольно, автоматически щёлкнули каблуками и Шилин с Михальцевичем.

– Кто будете, товарищи?

– Они начальники из Москвы, – поспешила ответить за них Лидка. – Их прислали крепить тут советскую власть.

– А документы у вас имеются? Позвольте взглянуть, – протянул Савка руку к Михальцевичу.

Савка был не ахти какой грамотей: читал мандат вслух, по слогам, водя по строчкам пальцем. Ещё не дочитав, воскликнул:

– Так это вы?! А нам говорили о вас: ходят двое да золото требуют у попов и евреев.

– Вот эти двое и предстали пред вашим светлым ликом, – сказал с насторожённой улыбкой Шилин. – Значит, жалобы были? От попов, конечно?

– От них. И правильно, что трясёте эту породу. – Стал читать дальше, все так же помогая себе пальцем, а под конец язык у Савки споткнулся: – Ленин? И это он сам расписался?

– Сам. За него никто не расписывается. Вот он и послал нас в ваши края. А тут неспокойно да ещё и жалуются.