В ту зиму люди ещё верили им. Но это, кажется, было в последний раз.

Воспоминания о матери будто приманили её с того света. Родной голос позвал Уллу по имени. Он был безжизненым и совершенно бесцветным. Улла с удивлением вскинула глаза на свою мать, стоящую перед домом старой Дорты. На женщине было знакомое Улле серое платье с красной выцветшей вышивкой на подоле. У матери всегда были самые необычные наряды, какие только доводилось ей встретить. Сибба будто обменивала свои наряды на жертвенных овец у прекрасных альвов, светлых эльфов.

С болью, проинизывающей до самого нутра, Улла признала, что в облике матери ей было знакомо только платье. Всё остальное теперь было иначе.

Сибба молчала. На мгновение Улле показалось, что в зияющих тоннелях, теперь заменивших глаза матери, мелькнул живой огонь. Но нет. Чем дольше она смотрела на неё, тем больше замечала, что ветер не касается складок платья и волос Сиббы, а если задерживала взгляд на её лице, то через какое-то время начинало казаться, что оно расплывается перед глазами. Силуэт перед ней был только тенью Сиббы. Ужасный разрез на её шее, набухший и тёмный, хоть уже и не кровоточил, как в последний миг, когда Улла видела свою мать, но вызывал страшные воспоминания.

Это было три года назад, когда Улле было только семнадцать зим. Совсем юная девчонка, всецело верящая в своё предназначение. Мать учила, что они – служители богов и людей. Связующая ниточка между ними. Поэтому Улла даже не думала, что ярл способен сделать что-то подобное с её матерью за видения о будущем.

Лейв вывел Сиббу на площадь перед своим длинным домом, а потом обвинил в ненависти к богам. Вырезал ей глаза, отрезал язык. Чтобы она не видела скверны и не изрыгала скверну. Потом перерезал ей горло. Не мудрено, что сейчас, когда Сибба заговорила со своей дочерью, рот ее открывался, губы шевелились, но внутри зияла только пустота. Слова звучали лишь в голове Уллы.

Сибба сказала, что очень рада видеть дочь живой и невридимой. Она опасалась, что ей не хватит ума скрывать свои видения от ярла Лейва.

В ответ Улла только рассмеялась. Мать всегда сомневалась в её собразительности и часто обвиняла в чрезмерной эмоциональности. Но в этот раз Улла не подвела. Рассказав обо всём, что с ней произошло за эти три года, Улла быстро перевела тему. Теперь ей захотелось узнать, не во власти Хель ли находится Сибба. И что говорят мёртвые о происходящем во всех девяти мирах.

Сибба ответила ей после долгого молчания. Мёртвые уже покинули страшное царство прошлого, и Хель больше не держит их всех взаперти. Мать горько улыбнулась, но не рассказала больше ничего, что знала о загробном мире и не ответила на все следующие вопросы о нём. Она молчала, о чём бы Улла не спрашивала.

Поджав губы, девушка наконец тоже замолкла.

У неё был один самый главный вопрос, который хотелось задать матери. Возможно, именно поэтому на все другие Сибба просто не отвечала. Она стояла напротив Уллы мёртвая, холодная и ненастоящая. Несчастный дух, отправленный в мир Хель, но теперь скитающийся где-то среди миров, не принадлижащий ни одному из них. Вероятно, Сибба застряла где-то в великой изначальной бездне Гиннунгагап.

Мать расхохоталась таким раскатистым смехом, что могла бы перебудить весь город разом. Но город спал. В чём дело? Улла нахмурилась, а Сибба сказала, что её совсем не стоит жалеть. Лучше скорее задать свой вопрос.

Уперев полный решимости взгляд в лицо матери, Улла наконец спросила, как убедить бессмертного конунга и людей в том, что она избрана богами? Разве её идея принести в жертву человека не является самой действенной в их положении? Пример Упсалы, где в величайшем храме трёх богов и в более счастливые времена приносили в жертву людей, не давал Улле покоя. Отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Губы Сиббы сжались в тонкую линию. Какое-то время мёртвая вёльва молчала, но потом широко открыла рот так, что в его уголках треснула корочка крови. Слова звучали громко. Отчётливо. Эти слова Улла запомнит на всю свою жизнь, но не сразу поймет их значение:

«Когда богов не станет, у людей останутся только люди».

Сибба говорила уже не своим голосом, а голосами многих богов и мертвецов. Улла поняла, что голоса звучали даже из домов! Асгард, мир богов, Хель, мир мёртвых, и Мидгард, мир живых людей, звучали в унисон. Они сложились воедино.

Слова забились между окружавшими их скалами, словно пойманные в ловушку птицы. Улла зажмурилась, скулы свело от пронзительности голосов. Шум нарастал, а эхо множилось. Наконец, голоса загремели, как во время грозы, достигнув, кажется, своего пика, [НГ2] и замолчали. Мгновенно. Словно их никогда и не было.

Девушка сглотнула. И боги, и мёртвые, и все жители девяти миров, кажется, очень хотели, чтобы она услышала эти слова и уже никогда их не забыла. Какое-то время Улла молчала. Но потом осмелилась напомнить матери: эти люди всю жизнь почитали их, а потом в считанные мгновения расправились с Сиббой самым жестоким образом! И теперь ей нужно почитать их больше, чем богов? Холить их, лелеять и защищать?