Наконец она понимала, как именно надо это играть.

Она просунула пальцы в смычок.

Кемандже зарыдала. Она стонала, как измученное, потерянное сердце, за которым Аяна шла два года, пытаясь догнать того, кто унёс его с собой. Она мучительно, заходясь в слезах, пела о том, как была заперта вместе с Аяной, как сводила своими стонами с ума девушек из соседних покоев, не давая сойти с ума ей самой, подставляла послушные струны под тревожные пальцы, впивалась острым шпилем в бедро и заглушала телесной болью ту боль, которая билась у Аяны внутри, словно птица, залетевшая в мастерскую их двора в долине. Она пела про свет, который погас, лишая надежды.

Мелодия сплеталась в рыданиях, горькая, как плетёный полынный ошейник брошенного Ишке, извилистая, как перевитые полоски кожи на рукояти ножа, тёмная и скользящая, как волосы Гелиэр, заплетённые для прогулки в парке. Сквозняк вытягивал её над ковром, столиком, нёс мимо диванчиков, запутывал в слегка хлопающем крыле жёлтой атласной занавески и увлекал наружу, в сад, рассыпая звуки над лестницей, клумбами, бросая медленно гаснущие осколки нот в открытые окна дома, поднимая их над черепичной крышей, выше и выше, к графиту серого неба, растёртому чьим-то пальцем над огромным одиноким миром.

Так вот они какие, слова той песни, которой он звал её прийти. Вот те слова, что звучали в нём, пока он две недели, избегая её, возвращался на «Фидиндо», засыпал и просыпался там один, в маленькой каюте, похожей на деревянную шкатулку.

Аяна опустила смычок. Мелодия стучала у неё в висках, рвано билась в её груди, тяжелее копья, темнее самой тёмной ночи.

– Мне надо умыться, - сказала Рида.
– Иначе мне станет плохо. Я сейчас приду.

Она встала и выскользнула в дверь.

Аяна молчала. Всё, всё, что она останавливала, глушила, как струны, рубашкой Конды, о чём она боялась думать, снова теперь бушевало вокруг неё, как штормовой зимний прилив в ежегодное полнолуние Габо, вечной светлой странницы. Голова слегка кружилась.

Она отложила кемандже и потянулась за стаканом, но он был пуст. Она подняла голову. Айлери и Гелиэр смотрели на неё со странным выражением. Аяна грустно усмехнулась.

– Вы и правда сейчас как две луны, - сказала она.
– Ты, Гели, поменьше и смуглая, а ты, Айлери, побольше и посветлее.

– Это... было...
– с суеверным страхом прошептала Гелиэр. - Ты как будто сошла в лейпон, чтобы вернуть чью-то душу, как в той...

Дверь резко распахнулась.

– Рида, не пугай так!
– воскликнула Айлери.

– Госпожа, - задыхаясь, выговорила Стилла с порога.
– Прости, ты просила не беспокоить, но там... Там безумный кир идёт. На женскую половину.

Айлери побледнела, глаза остекленели. Она вскочила.

– Быстрее... Быстрее... Где Рида? Аяна... бутылки...

Аяна вскочила и заметалась, и Гелиэр суетливо собирала стаканы, вкладывая один в другой.

– Но... Почему же он вернулся...

Аяна оглядывалась, держа в обеих руках бутылки и прижимая стопку стаканов.

– Гардероб!
– воскликнула Гелиэр.
– Неси туда! Быстро! Нет! Оставь стаканы!

Айлери в одно движение подскочила к деревянной панели и плечом бросилась на неё, надавливая. Дверь плавно открылась, Аяна скользнула туда, в тускло освещенную комнатку с крошечным окошком под потолком. Её трясло. Бутылки позвякивали.

– Закрой и столик придвинь, - бормотала Гелиэр, закрывая панель.
– Быстро! Быстро!
– голос постепенно приглушался по мере того, как дверь закрывалась.
– Быстрее, ну!

– Она там внутри!

– Потом выпустим, нет времени! Садись...

Звуки смолкли, отрезанные толстой панелью. Аяна дрожащими руками поставила бутылки под одну из многочисленных полок, на которых стояли коробки из плотной бумаги. Глаза постепенно привыкали к тусклому свету. На одной стене висели пухлые одёжные чехлы. Платья?..

Она прислонилась ухом к тому месту, где панель прижималась к стене. Промелькнула мысль, что изнутри эта дверь не открывается, но тут же она увидела прямо перед собой, в трёх шагах, ручку обычной двери в коридор. Почему Рида сидела тут, пока кир не ушёл? Она же могла выйти и спуститься вниз через эту другую дверь...

Приглушённо, где-то за стеной, скорее почувствовался, чем раздался стук ручки распахнутой двери о деревянные панели. Ковёр заглушал шаги, значит... Аяна похолодела, её затрясло ещё сильнее. Что же она натворила... Кир Орман ворвался в комнату к девушкам. Что там осталось? Бутылки тут... Он же не будет нюхать стаканы... Или будет?!