Видя, что начальник штаба лишь подкрепляет сказанное командиром отряда, волонтеры опять зашумели.

– Завтра мы двинемся на юг, и, возможно, завтра же произойдет гораздо более серьезное сражение, чем сегодняшнее, - продолжал Энгельс.
– Никто не может вам обещать в этом сражении ни вашей личной сохранности, ни общего благоприятного исхода. И если вы не дорожите честью своей родины приславшего вас к нам Бадена, то можете оставить нас.

Тут на крыльцо поднялся седобородый волонтер и начал нудно и невнятно говорить, какой он честный солдат и какие добрые у него намерения. Минут через пять Виллих прервал его:

– Хватит болтовни. У нас много дел. Приказываю батальону немедленно оставить наше расположение.

Волонтеры стали выстраиваться в колонну, и через четверть часа она уже покидала Альберсвейлер.

– Скатертью дорога, - ударил хлыстом по голенищу Виллих.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Отдав распоряжение отряду снова готовиться в путь, Виллих сказал Энгельсу, чтобы он воспользовался нарочным, прибывшим от Мерославского вместе с подкреплением, и послал бы с ним обстоятельное донесение главнокомандующему о действиях отряда за последние два дня.

Составление такого донесения требовало немало времени, поэтому Энгельс вынужден был, когда отряд снялся с места и двинулся на юг, остаться вдвоем с нарочным и засесть за писание бумаги. Он надеялся догнать отряд вечером в Канделе.

Было жарко. Энгельс сидел за столом в одной белой рубашке и быстро писал. Нарочный, молодой, видно, очень исполнительный, но не слишком храбрый парень, находился тут же, в комнате. Время от времени доносились разрозненные ружейные выстрелы. Энгельса они от работы не отрывали, а нарочный при каждом выстреле нетерпеливо поглядывал в окно. Вскоре он встал и начал прохаживаться по комнате.

– Чего не сидится?
– спросил Энгельс, не отрывая глаз от листа.

– Постреливают, - скучным голосом сказал парень.
– Разве не слышите? Не попасть бы нам в лапы пруссаков.

– Страшно?

– А вам разве не страшно? Слышали небось, что они сделали с пленными в Кирхгеймболандене?

– Слышал. Но не бойся. Скоро я тебя отпущу. А в плен сейчас неизвестно где легче попасть: тут ли, где мы, там ли, где сейчас генерал Шнайде.

Нарочный ничего не ответил, еще походил по комнате, спросил:

– Вы, наверно, потом и переписывать будете?

– А как же!
– радостно пообещал Энгельс, по-прежнему не подымая глаз и не отрывая пера от бумаги.
– Ведь это, как ты понимаешь, не письмо возлюбленной.

– Не возлюбленной, - еще более скучным голосом согласился нарочный.

Но писал Энгельс так дельно, толково и аккуратно, что переписывать он знал это - не будет никакой необходимости. Да и простил бы, надо надеяться, главнокомандующий две-три помарки, буде они случатся.

– Лошадь у меня плохая, - жалостно проговорил нарочный.

– Чем же? Боишься, не ускачешь?

– Задумчивая какая-то, вялая.

Энгельс засмеялся:

– Ты, должно быть, сам вгоняешь ее в задумчивость и тоску.

Дописав последнюю фразу, он размашисто расписался и стал запечатывать пакет. Нарочный обрадовался, посмотрел на Энгельса с благодарностью.

– Все! В собственные руки главнокомандующему.

Они вышли на улицу. У забора на привязи стояли их лошади.

– За что же ты хаешь своего Буцефала?

– Да ленивая, говорю, резвости нет.

Энгельс внимательно стал осматривать кобылу нарочного. Она была редкой в этих краях гнедо-чалой масти: стая темно-рыжий, а навис - грива и хвост - черный. Наметанным глазом опытного лошадника Энгельс сразу увидел, что редкостна не только масть, кобыла вообще отменных статей: отличный рост, широкая грудь, сильные точеные ноги, сухая красивая голова. Нет, такая лошадь не может быть ленивой. Она просто очень запущена и, видно, действительно не любит своего хозяина.

– Сколько же лет твоей кобыле?
– безразличным голосом спросил Энгельс.

– Да лет десять, не меньше, - ответил парень.

Энгельс подавил улыбку: он видел, что лошади не больше четырех.

А нарочный тем временем жадно разглядывал лошадь Энгельса: это был статный караковый жеребец.

– С вашим красавцем я бы и печали не знал, - с завистью сказал парень.

Конь действительно был красавцем, если не считать небольшой чуть заметной вислозадости, но хозяин-то знал, что конь уже не молод и тяжеловат.