Страдзинский, подойдя к самой воде, сбросил с ноги разболтанный кроссовок и тронул пальцем прибой. Вздернув прямым углом бровь, демонстрируя, что нелюбезный обычно залив на этот раз неожиданно его побаловал, Страдзинский он развернулся:

– Приятная водичка. Искупаться не желаешь?

Люба объединёенноо двинула плечами и лицом, показывая, что тяга к купанию, пожалуй, не слишком велика и примерно равна неохоте заходить в холодное море.

– Ой, у меня ж купальника нет, - сказала она, облегчеённо избавляясь от колебаний.

– Ну, - здесь Страдзинский разместил зачем-то полновесную паузу, пошли тогда.

– Знаешь, а я в прошлом году чуть не утонула.

– Серьезно? И как, удачно?

– Да, - она нерешительно засмеялась, - меня ребята вытащили. Смешно, я тогда даже обрадовалась, решила, что если утону, то и бог с ним, а потом, когда меня начали вытаскивать, даже немного расстроилась.

– Почему?

– Мне иногда хочется: ну, не знаю: не жить просто: - с трудом выцедила из себя Люба.

– Не понимаю, как можно хотеть не жить!? Ведь это здорово: просто дышать, я не знаю: есть крабовый салат, смотреть на закат, - господи! что я несу: подумал с отвращением Страдзинский.
– Черт! Да даже, когда мне очень плохо, я все равно жду, мне всегда любопытно: а чего там дальше? Ведь жить - это так кайфово и интересно! Неужели тебе нет!?

– Да, но только: так тяжело: - повела Люба голым и бледным плечом, это, наверно, потому что я семимесячной родилась - слабенькая, воли к жизни никакой:

ну, я вообще не знаю: может, всёё и не так, - тут она глубоко выдохнула, - зачем я тебе все это наговорила? Правда, я дура?

– Ага, - охотно согласился Страдзинский.

– Ой, знаешь, а у меня линия жизни с разрывом, как раз лет на восемнадцать-девятнадцать. Это значит, что должно какое-нибудь сильное потрясение случиться: болезнь или что-нибудь в этом роде.

– А, так ты из-за этого тонула?

– Наверно, - улыбнулась она.

– На самом деле, разрыв означал, что ты должна была меня встретить - я, в известном смысле, могу быть приравнен к холере или воспалению лёегких.

– Да, я тоже об этом подумала.

Рома с тоской убедился, что автобуса нет на остановке, видневшийся уже в конце пыльной улицы.

Они стояли возле распахнутой автобусной двери, и Рома перекатил нетерпеливую правую ступню с пятки на носок и обратно:

– Завтра вечером? Я буду дома или в бильярдной, словом, найдешь.

– Да. Помнишь, ты просил меня в первое утро, ну, не:

– Помню, - без воодушевления ответил Страдзинский.

– Кажется, у меня не вышло.

X

– Бог мой! Да он же жив!
– оторвался Боря от коктейля.

– Здравствуй, - с намёеком на понимание улыбнулся Стасик, пожимая ему руку.

– Не, ну он ничего, - откинулся, глубокомысленно затягиваясь, Боря, потрепан, конечно, круги под глазами: но, во всяком случае, лучше, чем мог бы.

– Отвали: - с негромкой вялостью ответил Рома.

– Вы только посмотрите на него, - осуждающе покачал головой Боря, мало того, что он без колебаний променял друзей на юбку, пусть даже и приятную во многих отношениях, он еще и ведет себя так, словно это в порядке вещей. Я предлагаю учинить ему обструкцию.

– Лучше кастрацию, - вступила в беседу Света, - чтоб не повадно было.

– О, хорошая мысль. Дим! У тебя ножа поострее не найдётдется?

– Что?
– изумлёенно спросил Дима.

Страдзинский сдержанно улыбнулся.

– Нет, друг мой, отмолчаться тебе не удастся. Так что, ты лучше оставь свой циничные ухмылочки, и рассказывай, чем занимался эти четыре:

– Пять, - вставил Илья.

– Правильно, пять дней. Причем рассказывай во всех подробностях, возможно, найдутся какие-нибудь смягчающие обстоятельства. Это единственное, что тебя может спасти, если не от кастрации, то хотя бы от обструкции.

– Боря, то, что ты имеешь в виду, называется остракизмом, от древнегреческого острака - осколок.

– Великие знания - великая скорбь. Хватит заговаривать нам зубы учеными словами - рассказывай.

– Боря, что за - говоря учеными словами - вуаеризм?

– Твою мать! А! Нет, вы слышали!? Это я извращенец!

– Ром, да они просто завидуют, - вступилась добрая Анечка, - у Борьки вон, вообще, комплекс неполноценности прорезался.

– Аня, комплекс неполноценности в моем возрасте - почти также непристоен, как энурез.
– Боря чувствовал, что разговор приобрел несколько бестактное, даже для Юрьевского, очертания и дальнейшее его развитие будет только умножать дурновкусие.
– Впрочем, не в силах бороться с ренегатами и их коллабора 1/4 коллаборационистами я, в знак протеста, ухожу глушить ненависть и презрение вином, - в самом деле, он передвинул себя к краю дивана иё пружинисто направился к стойке.