Определенно ехал уже Рома и, соответственно, Люба, не прочь был перенести в Ревель свои с Машей выходные Илья, в общем-то хотела поехать Света, но уж никак не пятой в стасовском сто девяностом "Мерседесе".

Еще минут пятнадцать вяло поддерживаемый Стас бесплодно пытался добыть вторую машину. Собственно, и он руководствовался больше добросовестностью, будучи не хуже других знакомым с Бориным упрямством. ё - Рома, мы к тебе заедем часам к восьми, - смирился, наконец, Стас.

– Хорошо: ёё моеё! А сколько время!?

– Десять, - глянул Боря лениво на часы.

– Фью-ю, - присвистнул Рома, - я побежал, - и, прощально разворачиваясь на пороге, не удержался, последний раз взглянув на темнеющее пятно.

Они встретились на полдороги. Люба, съежившись и изогнув спину холмом, выглядела только что промокшей до нитки под ледяным октябрьским ливнем. И жалкое это зрелище кольнуло Страдзинского, засадив в него сотню омерзительных иголок.

– Привет.

– Привет, - она увидела его, но не распахнулась ожидаемо навстречу.

– Пошли?

Люба кивнула покорной головой и, развернувшись, зашаркала рядом с ним, все также сжимаясь в несчастный клубочек.

– Давно меня ищешь?

– Нет, не очень, - бесцветно ответила она.

Зелёеная полоска света от изящного фонарика, прилепившегося над дверью ползущего мимо домика, коснулась ее щеки, и Рома увидел устремлёенный к земле уголок рта и нижнюю губу, слегка прикрывавшую верхнюю.

– Обиделась?

– Нет, - сказала она, всем своим видом показывая, что совсем, совсем не обиделась.

– Мы у Светки сидели 1/4 - Да, я проходила мимо, слышала голоса.

– Чего не зашла?

– Не знаю, неудобно как-то:

– Господи, чего ж здесь неудобного?

Люба слабо повела плечиком, показывая, что и этого она не знает. Какой-то припадочный пес бросился, заливаясь истеричным лаем, на сетчатые ворота. Люба испуганно вздрогнула, прильнув к нему на секунду. Рома обнял ее со всей доступной ему нежностью - она, подчиняясь, придвинулась.

– Люба, у тебя всёё в порядке?

– Да.

– Ты выглядишь совершенно несчастной.

– Знаешь, когда я тебя искала, мне вдруг показалось, что меня все бросили, что я никому не нужна: Ой, какая я дура:

– Не то слово, зайка, не то слово.

Она сумела наконец расслабиться, только в ту секунду, когда они уже вошли в дом, и он поцеловал ее, освещенную слабым светом вдрызг запыленной лампы, в первый раз.

XII

– Я тебе, правда, нравлюсь?
– спросила она вдруг.

"О господи: - раздраженно подумал Страдзинский, - ну какого дьявола?"

– Да, да, да - нравишься, - сказал Рома, по-прежнему высматривая что-то на потолке.

– А чем?

Он сказал первое, что взбрело ему на ум:

– В тебе есть что-то такое: ну, знаешь, девочка-женщина.

– Нимфетка, да?
– чему-то обрадовалась Люба.

– Какими ты словами ругаешься.

– Ну, это из "Лолиты". Ты читал?

– Не-а, - с некоторой иронией посмотрел на нее Рома, положив щеку на ладонь левой упирающийся локтем в подушку руки, - а что это?

– Ну, книжка этого:Нaбокова, - радостно вспомнила она.

– Кого-кого?

– Нaбокова, - повторила она, но уже не так уверено, - писатель такой.

– Даже не слышал никогда, - откликнулся он, нарастая иронией, - а о чем там?

Честно говоря, свинством было смеяться над неверно выставленным ударением, указывающим исключительно на отсутствие компетентного собеседника. Надо полагать, и сам Страдзинский с этим бы согласился, но в данную секунду он, опустив голову с начавшей затекать руки на подушку, думал совсем о другом:

"Нечего и говорить - любая моя питерская подружка вернее спросила бы, умею ли я читать вовсе, а уж как его фамилия произносится, знала бы определенно, однако едва ли половина из них при этом "Лолиту" читала. Великая все же штука столичная нахватанность - можно ни черта не знать, имея обо всем свое, в смысле чужое, мнение".

Судя по той ереси, какую увлеченно бормотала Люба, мнение у нее определенно было свое.

– Так он что, педофилом был?
– поинтересовался Страдзинский.