Шрифт:
– Видела и узнала, – подтвердила я.
– Засада… И что говорит?
– То и говорит: видела тебя.
– И что?
– И ничего. Лучше скажи, вы его сильно? Ну, побили…
– Да не так чтобы… мать же, говорю, твоя не вовремя появилась. Принесло её…
Я вспыхнула.
– Ты о моей матери так не говори.
– Ладно, ладно, колючка, – примирительно сказал Славка, протянул руки, хотел обнять, но я вывернулась.
– Ну а… вы ему случайно там ничего не сломали? Травм серьёзных нет?
– Да ну нет. Попинали немножко и всё. Для острастки. А что ты вдруг так забеспокоилась? Или боишься, что комсомолец к ментам обратится?
– Да я просто жалею, что вот так всё… в общем, зря я тебя попросила, не надо было.
– Да ладно, Танюха, не горюй. Пацан своё получил за дело. Борзый он слишком. Хамил, можно сказать, нарвался.
После разговора со Славкой легче не стало, конечно. И кляла я себя вдоль и поперёк. Однако цеплялась за его слова о том, что не успели они Шевцова как следует отделать, надеялась, что так оно и есть. А что ещё оставалось делать? Только надеяться. Ну и грызть себя за глупость…
А ещё я для себя решила, что порву со Славкой.
Нет, не из-за комсорга – в том, что случилось, виновата я одна. И не потому, что мне со Славкой стало скучно – это ощущение вообще могло быть преходящим. И даже не потому, что когда мы не видимся с ним подолгу, я совсем-совсем не скучаю.
Просто наши отношения стали казаться мне необъяснимо фальшивыми. Когда я смотрю на него – это чувство фальши становится почти осязаемым. Да и, говоря по правде, я сама с ним притворяюсь. И мне это надоело.
В понедельник – о, счастье! – Шевцов всё же пришёл в школу. Раньше меня пришёл – когда я зашла в кабинет, он уже был там, окружённый нашими девчонками. Те щебетали наперебой, а он лишь кивал и снисходительно улыбался.
Когда наши взгляды встретились, улыбка его застыла, и такое странное чувство возникло, будто все те несколько секунд, что мы смотрели друг на друга глаза в глаза, кроме нас ничего вокруг не существовало.
Я вдруг ни с того ни с сего смутилась и отвернулась. Быстренько прошмыгнула за свою парту, больше ни на кого не глядя, и до самого звонка сидела как приклеенная, читала параграф по физике, хотя и так помнила его почти наизусть.
Знал бы он, как я ждала его появления – наверное, очень удивлялся бы. Я, конечно, вида не подавала – не то что Архипова, у которой от радости, похоже, в зобу дыханье спёрло – но на самом деле у меня как будто гора упала с плеч…
Глава 15. Володя
До конца четверти я так и не придумал, что делать с Ракитиной, хотя она у меня из головы не шла (вот честно, пропади она пропадом).
Думал про неё почти постоянно. Чаще с раздражением, но иногда… иногда я забывался. И вспоминал, как мы столкнулись на лестнице. Или как она стояла у доски, низко опустив голову, когда её разбирали. Такая вся подавленная. Сама покорность. И от этого… нет, больше не щемило, но всё равно было как-то странно, не по себе.
Хотелось об этом думать и не хотелось одновременно. Впрочем, нет, не так. Хотелось – совсем не то слово. Хотеть – это всё же какое-никакое волеизъявление. А тут о моей воле речи вообще не шло. Всё само получалось. И мысли лезли сами – теснились, гудели, разрывали голову.
Чёрт бы побрал эту Эльвиру, что навязала мне её. Сама бы ей попробовала помочь. Потому что вовлечь, приобщить… Это слова для собраний. А на деле – что? А главное – как?
Не на цепях же мне её волочь. Ведь понятно, что она меня с любой инициативой пошлёт куда подальше. Да и без инициативы тоже пошлёт. Я даже на расстоянии чувствую её неприязнь и холод.
И потом, куда вовлекать-то? Картошка давно закончилась. С макулатурой ещё в октябре отстрелялись. Шефство такой тоже не поручишь. Могу представить, чему она там научит подрастающее поколение… Смотр песни и строя по плану только в феврале. Разве что поручить плакаты к седьмому ноября рисовать…
Опять же, про работу в редколлегии после той стенгазеты даже заикаться кажется неуместным.
По правде говоря, с ней мне вообще всё неуместно.
Мы с Ракитиной, между прочим, даже не здороваемся. Она – не знаю, почему. Я – потому что нарывался уже на кривую ухмылку в ответ на приветствие, больше не хочется. Проще отвернуться и не замечать её.
В общем, ума не приложу.
В той моей школе, в Новосибирске, случалась похожая ситуация. Бывшего одноклассника вот так же прищучили за драку и повесили его перевоспитание на комсомольское бюро класса.
Но тот был сознательный малый, сам старался вернуть своё доброе имя. Его не то что вовлекать не пришлось, его порой тормознуть хотелось – уж так он измотал всех своей непомерной активностью. А этой, очевидно, плевать на всё.
В общем, я к Ракитиной даже не подошёл ни до каникул, ни после. Ни на демонстрации.