Раечка занервничала ещё больше. Затараторила, что Ракитина – чума, катастрофа, бедствие. Что она неуправляемая и совершенно неподдающаяся, и проще зайца научить плясать, чем хоть как-то повлиять на неё. Что давно пора гнать из школы эту злостную нарушительницу. А из комсомола – так тем более. Всем только легче станет.

– Вышвырнуть человека мы всегда успеем, – властным жестом прервала её поток Эльвира Демьяновна. – Так оно и правда легче. Но у нас ведь задача совсем другая. Не только карать, но и спасать. Не только учить, но и воспитывать. Оступившимся – помочь осознать ошибку и исправить. Отбившихся – взять на поруки, чем-то заинтересовать…

Раечка слушала и с готовностью поддакивала каждому слову директрисы, будто это и не она несколько минут назад утверждала совсем обратное.

Правда, когда мы вышли, фыркнула:

– Не понимаю, почему мы должны нянчиться с этой Ракитиной…

И тут я с ней, в принципе, солидарен. Если человеку ничего не надо, почему кто-то другой должен его «спасать»? Свою ведь голову не приставишь.

В общем, нам было велено провести собрание, разобрать поступок Ракитиной, ну и коллективно решить, что с ней делать дальше. Хотя какое именно нужно принять решение, директриса совершенно конкретно намекнула. Так что это собрание – очередной театр. Ну и лишняя головная боль.

Утро – самое тягостное время суток. Особенно когда за окном хлещет дождь, подвывает ветер и темно, как глубокой ночью.

Эти позывные «Маяка»… «Подмосковные вечера» на виброфоне… У меня, похоже, условный рефлекс уже на эти звуки выработался, как у собаки Павлова. Хочется скукожиться, а лучше вообще стать невидимой.

Я натянула одеяло на уши, но проклятое радио голосит из кухни на всю квартиру.

Потом мама зашла в нашу с Катькой комнату и включила свет, рявкнув по-солдатски: «Подъём!».

Мелкая Катька тут же захныкала, а я с немыслимым трудом оторвала от подушки голову, тяжёлую, как чугунный колокол. Прошлёпала в ванную, не разлепляя век.

Лица коснулись мокрые Катькины колготки, которые мама уже успела постирать и развесить на верёвке, натянутой от дверного косяка до противоположной стены. Холодное сырое прикосновение заставило вздрогнуть и поёжиться, но действительно неприятные ощущения впереди. Умываться ледяной водой спросонья – непередаваемое удовольствие.

Наш дом старый, построенный сразу после войны, потому такая роскошь как горячая вода у нас не предусмотрена. Есть, конечно, титан, но кто будет в шесть утра греть воду, чтобы просто умыться.

Мама крикнула, что уходит и придёт поздно. Трясясь от холода, я выползла из ванной в прихожую закрыть за ней дверь. Мама ещё возилась с сапогами, которым уже сто лет в обед – оббитые носки, скошенные каблуки, у одного, к тому же, заедала молния. Но мама скорее купит мне новые, чем себе.

Она нервно дёргала застрявшую собачку и беззвучно ругалась – только губы шевелились.

– Давай я. – Я присела на корточки и застегнула молнию. – Мам, ты хоть позавтракала?

– А? Что? – мама непонимающе посмотрела на меня, будто я спросила что-то несусветное.

– Ты позавтракала, говорю?

– Да, да, – рассеянно кивнула она, накидывая штопанный-перештопанный плащ. Он ещё древнее, чем сапоги.

Я понимаю, что она ничего не ела, но так же понимаю, что не смогу заставить её поесть, поэтому сделала вид, что поверила. Начну спорить – только настроение ей испорчу.

Стыдно такое думать, но теперь мама напоминает мне лошадь, старую и измождённую. Раньше мама была красивая и весёлая – достаточно на фото посмотреть, хотя я и так помню. А когда папа погиб, она вдруг резко состарилась, поседела, стала угрюмая и тощая – одни кости острые торчат. Перестала улыбаться. А ей ведь всего тридцать семь. Хотя я и сама изменилась, но у мамы это заметнее.

Про возраст я не задумывалась, пока в конце прошлого года нас с мамой не вызвали на родительское собрание.

Эта дура Раечка ругала меня за поведение, за опоздание, за наплевательское отношение к делам класса, а я сидела, разглядывала чужих матерей и думала, что моя мама тут самая старая и хуже всех одета.

Раечкины слова меня тогда совсем не задели, хотя она и насочиняла с три короба, а вот мамин вид на фоне остальных румяных и цветущих тёток просто сразил наповал. Так нестерпимо жалко её стало.

Хоть я и злилась на маму за то, что она больше не следит за собой, но опять же понимала, что нет у неё времени на все эти маникюры-макияжи-парикмахерские. К семи она уходит в больницу, до обеда драит там полы, потом – вкалывает на здешнего богатея, какого-то партийного чинушу, правда, называет это «помогать по хозяйству». Уже третий год так «помогает». Затем – опять мчится в больницу.

Как по мне, лучше уж скоблить полы в больничных палатах и выносить утки из-под немощных, чем вот так унижаться, обслуживать этих зажравшихся буржуев. Мама про это особо не распространяется, да и я не сильно спрашиваю. Обе тактично делаем вид, что проблемы не существует.