Почему решила пойти сейчас? Сама не знаю. Захотелось вдруг, сама не ожидала.

Не знаю, этот комсорг… когда он так смотрит, у меня сердце ёкает и замирает. От его взгляда становится жарко. Я даже волноваться начинаю, но это какое-то приятное волнение. Смотрю на него – и даже не верится, что совсем недавно он так меня злил и раздражал.

А ещё мне кажется, что я ему нравлюсь. Иначе зачем бы он так смотрел на меня? Зачем бы давал свой шарф и перчатки? Зачем бы спрашивал, пойду ли я на дискотеку?

Вот когда он так спросил, я и решила – пойду. К тому же мама удивила – купила мне ни с того ни с сего новое платье. Очень красивое, бордовое, по фигуре, а к нему – тонкий ремешок, кожаный, лакированный, с пряжкой в виде знака бесконечность.

Такие дорогие вещи она сроду не брала, даже себе. А тут…

Сказала, что в больнице им выдавали кое-какие дефицитные вещи, так что обошлось оно совсем дёшево.

Представляю, какое там «дёшево». В общем, не знаю, с чего она вдруг решила так расщедриться, но платье это пришлось очень даже кстати.

________________________________________________

*ОРС – отдел рабочего снабжения

***

На концерт я немного опоздала – мама задержалась, а Катьку одну дома не оставишь. Пришла как раз тогда, когда Архипова в белом балахоне кружила, раскинув руки, вокруг Валового.

Я встала сбоку от входа, у стены, всё равно все места были заняты.

Несколько минут следила за происходящим на сцене, затем нашла взглядом Шевцова. Комсорг сидел с краю во втором ряду и время от времени осторожно крутил головой, будто кого-то в зале выискивал, желая при этом не привлекать особого внимания.

Я поймала себя на мысли, что наблюдать за ним незамеченной интереснее, чем смотреть спектакль. Но потом он вдруг, будто почувствовал, обернулся и посмотрел прямо на меня. Наши взгляды пересеклись, он тотчас отвернулся и больше уже по сторонам не озирался. Весь остаток концерта сидел прямой и напряжённый, как будто кол проглотил.

Потом Раечка вспорхнула на сцену, всех горячо поблагодарила и предложила пройти в рекреацию, где будет дискотека. Ну и, конечно, призвала всех вести себя на «танцах» благопристойно.

Я выскочила из актового зала первая, спустилась вниз и в вестибюле, не дойдя до рекреации всего каких-то нескольких шагов, нос к носу столкнулась с Кувалдой.

Вообще-то, звали её Зинаида Тимофеевна Кувалдина, но в народе она давным-давно стала Кувалдой. И не только из-за фамилии. Грубая, громогласная, вширь и ввысь огромная. Такой только сваи заколачивать. Рядом с ней я и впрямь ощущала себя букашкой. Она у нас, к счастью, никогда не вела, но те, кто у неё учился, выли, стонали и проклинали математичку. И теперь я поняла, почему. Она – гадина!

Прихватив за локоть, она развернула меня к себе и, прищурившись, стала разглядывать моё лицо. Я тотчас напряглась.

Ну да, я немного подкрасила ресницы, совсем чуть-чуть, даже и не заметно. И тоненькие, еле различимые стрелки нарисовала у верхних век. И всё.

– Намалевалась-то! – фыркнула Зинаида Тимофеевна и ещё крепче сжала мою руку чуть повыше локтя. – А ну пойдём.

Я пыталась вырваться, но силищи у Кувалды хватило бы на троих таких, как я, а то и больше.

Она приволокла меня в уборную, включила на весь напор воду и велела умыться. Я стояла столбом над раковиной и не шевелилась.

– Или можешь сразу же идти домой, – нависнув надо мной, изрекла Зинаида Тимофеевна и скрестила руки на могучей груди. От неё просто наповал сшибало «Красной Москвой».

В уборную заглядывали девчонки, но, завидев её, тотчас разворачивались и бежали прочь. Понятно, я одна такая счастливица. От обиды на глаза навернулись слёзы, но эта грымза была непреклонна.

– Долго буду ждать?

Я психанула, набрала пригоршню воды в ладони и плеснула на лицо. Ещё раз и ещё.

– То-то же, а то намалевалась тут! Это тебе школа, голубушка, а не бордель, – высказала Зинаида Тимофеевна и оставила меня в уборной одну.

Я посмотрела в мутное зеркало и ужаснулась. Чёртова «Ленинградская» не смылась, а размазалась. С безобразными чёрными потёками я походила на трубочиста.

В уборную кто-то входил, выходил, врывались обрывки разговоров, смех, музыка, а я стояла, согнувшись над раковиной и остервенело смывала с лица черноту. Эта тушь, казалось, въелась в кожу.

Наконец я всё смыла. Из зеркала на меня смотрело красное, мокрое лицо с опухшими веками. Вдобавок платье тоже теперь было забрызгано водой и больше не выглядело красивым. Я всхлипнула, но тут же закусила губу.