— Если нет родственников, тогда ее хоронил собес. Звоните туда и выясняйте.

— Понятно. Дайте телефон собеса.

— Минутку, — трубку опять положили, и уже через полминуты я услышал тот первый замогильный голос — Записывайте: четыре — девятнадцать — восемьдесят один, — и тут же раздались короткие гудки.

Засранки. 4-19-81. Так, 19-81 — вместе 1981 — год моего рождения. А 4? Ой, да до жопы эти четыре! Я набрал указанный номер.

— Слухаю, — опять была какая-то тетка, где вообще мужики работают?

— Здравствуйте. Я помощник народного депутата Миронова. Поступил депутатский запрос по следующему вопросу. В субботу хоронили женщину Ангелину. Фамилию я не знаю, как и ее адрес. Известно только, что она жила в четырехэтажном доме, недалеко от автовокзала, на четвертом этаже, в квартире двадцать один. Я звонил сегодня на кладбище, директор сказала мне, что такой женщины у нее не похоронено. Вы можете подсказать мне, где ее похоронили?

— Минутку, — и трубку, в который уже раз, положили на стол. — Так как вы говорите ее звали, Ангелина?

— Да.

— Значит, суббота, это у нас пятнадцатое число (они что, суки, издеваются?) , за счет муниципалитета хоронили одну женщину, вот у меня квитанция есть.

— Как ее фамилия?

— Здесь не указано. Сейчас в журнале посмотрю. Подождите минутку… Странно, страница полностью вырвана из журнала за субботу. Минутку… — и трубку вновь положили.

Я услышал голос разговаривающей со мной сотрудницы собеса, которая к кому-то обращалась: «Таня, ты нэ памъятаеш, як звалы жинку, що ховалы у субботу? Нэ Ангелина?» «Кажысь, так». «А прызвыщэ йийи нэ знаеш?» «Подывысь у журнали». «Та зараза якась вырвала».

— Алло, — это уже ко мне обращались. — Хоронили Ангелину, вот только фамилия неизвестна.

— А где ее похоронили, не знаете?

— Так. Ага. Тут вот в квитанции указано. В городе Г.

20 апреля. Четверг

Все дороги ведут в Г. Впервые Анилегна появилась там в 60-е, когда моя мама была еще подружкой Обуховой. Впрочем, может, она появлялась в Г. и раньше, мне известно только о 60-х. Затем Анилегна появляется в Г. через 30 лет, в середине 90-х, буквально за год до моего приезда туда с Дальнего Востока, и знакомится с Димкой. И, наконец, сейчас ее тело, вернее, ее бывшее тело вывозят хоронить именно в Г. Почему именно туда? Почему ее не похоронили в Василькове? И какого черта ее вообще занесло из Тувы, где она стала гулу, в провинциальный и никому не нужный Г.? Так, позвонить еще маме.»

— Дозвонились? — в комнату вернулся Кузьмич и подсел на самый краешек кровати, как будто это он был в гостях, а не я.

— Ну можно и так сказать. А вы чего так долго?

— А вот дружка встретил. Фуру отгоняет на Одессу.

— Фура — это хо-ро-шо, — я хотел сказать «дружок — это хорошо», но получилось именно так.

Сейчас я думал, как добраться до Г., минуя всевозможные милицейские блокпосты. На автовокзал соваться нельзя — там могут схватить. Да и вообще в людных местах ходить нежелательно, наверняка мой фоторобот (хотя, какой фоторобот, фотография!) вывешен во всех людных местах. Да и весь Г. уже знает, что я «маньяк-серийник». Как я там появлюсь?

— Ничего себе?! Как ты здесь появился?! — на всю комнату прокричал знакомый бас. Я не поверил глазам: в дверях стоял Жора, тот самый дальнобойщик, который подобрал меня ночью на шоссе возле кладбища и подвез к Академгородку. — А вырядился-то как! Прям жених! — Жора здоровенным шагом подошел ко мне и скомкал мою руку своей лапой в зверском рукопожатии.

— Привет, Жора, рад тебя вновь видеть!

Я действительно обрадовался этой встрече — этот огромный богатырь вселял в меня какое-то спокойствие и умиротворенность. Этакий Алеша Попович двадцать первого века.

Больше меня обрадовался только Кузьмич. Видя, что я знаю всех его «полезных» знакомых, он вновь засуетился:

— Может, что еще поесть желаете? К обеду жена голубчиков принесет…

Но я его особо не слушал. У меня в голове родилась новая мысль.

— Жора, а ты на Одессу едешь?

— Да, в Василькове на складе сейчас загрузимся и едем.

— А меня не возьмешь с собой?

— На море потянуло?

— Да к маме решил заехать. Мне как раз на полпути до Одессы.

— Не вопрос, дружище. — Нагнувшись к моему уху, Жора шепнул: — Мне опять сон снился. В дороге расскажу… — И уже чуть громче добавил: — Кузьмич мужик отменный, но расскажи — будет весь Васильков знать.

— Ну-ну-ну… Кузьмич, как могила, — это уже подал голос сам Кузьмич, наигранно обидевшись. — Мне вон Владислав Аркадьевич может сказать такое, что не каждому подчиненному скажет. А все потому, что знает, — Кузьмич больше никому.

При упоминании о Владиславе Аркадьевиче мне поскорее захотелось убраться из этих гаражей.

Я резко поднялся:

— Когда едем?

— Сейчас и едем. Ну, бывай, Кузьмич! — Жора протянул охраннику руку. — В следующий раз поболтаем дольше. Что-то Витьку у тебя не сидится, видимо, плохо принимаешь гостей!