– Но почему мы не могли просто спрятать его?
– спросил Рихард.

– Потому, - отрезал Ванделер.
– Никто не знает, насколько глубоко они пустили корни в нашу структуру. Поэтому есть только один способ убедиться, что они не получат того, что хотят.

– Сделать задачу заведомо невыполнимой, - сказал Рихард.

Ванделер кивнул.

– В моей старой конторе это называлось "взболтать агентуру".

Рихард уже знал, что патрульная служба была не первой организацией, в которой Ванделер трудился на благо государства и общества. Знал он и то, что расспрашивать об этом бесполезно. Там все было насмерть засекречено.

– Взболтать агентуру, - повторил Ванделер.
– Я однажды видел такое.

– Вы взболтали агентуру противника?
– спросил Рихард.

– Нет, - ответил Ванделер.
– Они взболтали нашу.

Он съежился, выдыхая сигаретный дым. Сейчас действительно было похоже, что ему триста лет, и он очень устал.

– И как, успешно?
– осведомился Рихард.

– Более чем, - сказал Ванделер.
– Я остался один из всей группы.

– О, - только и сказал Рихард.

– Да, - кивнул Ванделер.
– Уже потом, несколько лет спустя, я узнал, что задание... ну, оно было невыполнимым изначально. Они просто взболтали нас.

– Повезло тебе, что ты остался в живых, - сказал Рихард.

Ванделер покачал головой.

– На самом деле, нет. Когда остается один человек из группы, это всегда подозрительно. Почему все погибли, а ты нет? Я не мог оправдаться, потому что меня ни в чем не обвиняли. Они просто перестали доверять мне. Перевели в форменный клоповник, не давали ничего важного в руки. Заставляли днем и ночью перекладывать бумажки. И при каждом случае напоминали, что мне теперь доверять нельзя. Однажды я не выдержал и ушел в патруль.

– Ты думаешь, они отстали от тебя здесь?

– Нет, конечно, - ответил Ванделер.
– Наверняка они все еще приглядывают за мной. Только смыслу в этом немного. Здесь от меня ничего не зависит. Я не принимаю решений, я только исполнитель.

– Ты отличный исполнитель, - сказал Рихард.

– Спасибо на добром слове, - усмехнулся Ванделер.
– Но это правда. Я исполняю то, что решили другие, и не привношу в это ничего личного.

– Собственно, как и должен делать идеальный исполнитель, - вставил Рихард.

Ванделер ухмыльнулся. Достав из кармана складную пепельницу, он аккуратно вложил в нее окурок и захлопнул ее. Рихард посмотрел на напарника с уважением. Мало было шансов, что кто-то найдет это место. И еще меньше, что кто-то будет собирать здесь окурки. Но даже эту маленькую вероятность надо было предотвратить. Лица и отпечатки исчезнут в конце смены, а вот ДНК на окурке останется. Маскировать ДНК они пока еще не умеют. Поэтому окурок будет сохранен и выброшен в другом месте, где он не будет значить ничего.

Оглядевшись по сторонам, они сели в машину, и Рихард завел мотор.

– Вот скажи мне, - начал он тоном любопытного ребенка, - почему все не так? Когда я был маленьким, я зачитывался фантастическими книгами про будущий мир. Там у всех были флаеры и бластеры. И я хотел попасть в этот будущий мир, и тоже иметь флаер и бластер. И вот я прожил половину жизни, и попал в будущий мир. Только что-то никаких флаеров и бластеров я не вижу. Многие вещи изменились очень сильно, но некоторые не изменились вообще. Почему так? Где нас обманули?

Ванделер рассмеялся.

– Ты еще спроси, почему не улучшили атомную бомбу, - сказал он напарнику назидательным тоном.
– Она уже и так достаточно хороша, чтобы стереть все живое с поверхности планеты. Дальше ее улучшать уже бессмысленно. Не исключено, что прогресс в какой-то степени является управляемым. И те, кто принимает решения, ведут его туда, где он действительно важен. Вот представь себе парня, которого ты застрелил полчаса назад. Представь себе, что у него могли быть флаер и бластер.

Рихард закашлялся.

– Не пугай меня, - сказал он нервно.

– Буду пугать, - отозвался Ванделер.
– Надо, чтобы ты понял. То, что сегодня есть у полиции, завтра будет у преступников. Любая вещь, придуманная хорошими парнями для хороших парней, однажды попадет в руки к плохому парню. Это аксиома. И в его руках она будет более эффективна, чем в наших, потому что его не сдерживают ни мораль, ни закон. В отличие от нас.

– И что это значит?
– спросил Рихард.
– Остановить прогресс?