Гордо реяли над митингом портреты основоположников: Форда и Рокфеллера, Гейтса и Березовского, Анатолия Чубайса и Джорджа Сороса. Нестройный хор затянул про буревестника над фондовым рынком. Затем грянули про пул нерушимый банкиров свободных. Спели про заклейменный проклятьем мир богатых и крутых. Наконец, исполнили про мерседес, который вперед летит и у которого в Майами остановка. Спели и о красных враждебных вихрях, и про юного валютчика, убитого за франчайзинг, и про то, что от тайги до британских морей русская мафия всех сильней, и о многом другом спели, не менее задушевном.

Влад прошел мимо. Он пока еще чурался политики. Он вообще был раздражен обстановкой. И грубо отказал двум пожилым джентльменам, предложившим ему распить в ближайшем подъезде на троих стаканчик мартини. Джентльмены обиделись и ушли, сердито попыхивая пятидюймовыми цигарками из Гаваны.

В почтовом ящике Влада поджидали три вещи. Первой была газета <Советская Австралия> за 14 июня 1978 года, второй оказалась денежная бумажка, а третьей - до безумия велеречивая записка. Хулиган-рецедивист Коля сердечно благодарил своего благодетеля за своевременно оказаное последним материальное содействие и возвращал взятую в долг суммы с разумным процентом вместе с уверениями в своем искреннем уважении.

Херня какая-то, подумал Влад.

Он пытался уснуть.

Но с каждой секундой в дверь звонили настойчивее.

Нехотя он поплелся в прихожую. Нехотя подошел к двери. Нехотя произнес:

– Кто там?

Молчали.

– Ну кто там?
– поддельно бодро переспросил он, с испугом наблюдая в глазок.

А было от чего! За дверью стояло нечто: трое небритых ребятишек лет восемнадцати, вида неумного, с цепями на шеях, маленькими глазками и косыми ухмылками на помятых рожах. Один жевал сигаретку, другой поигрывал железным прутом, третий хотел витиевато выматериться, но у него не получалось, язык заплетался...

– А здесь такой не живет, - на всякий случай заметил Влад, хотя его ни о чем ни спрашивали.

Но мало ли...

– А нам такой и не нужен, - сказал парень с прутом.
– Мы к тебе.

– А может, не надо?
– с надеждой спросил он.

– Как же надо, когда надо?
– удивился витиеватый.
– Мы же ради этого пришли!

Дверь хлипкая, через окно не уйдешь - вот нескладно, вот беда, неужели конец?

– А ради чего вы пришли?

– Тимуровцы мы, - шмыгнул носом витиеватый.

Влад пожалел, что дожил до своих лет.

Группировка Тимура была известна: ребятки резали всех, включая нерусских и прокуроров. Тима знали как отмороженного. Говорят, он сам рубил должников. Топором. На кровавые куски.

– Тимуровцы мы, - пустился в рассказки парень с прутом.
– Людям помогаем. Пожилым особенно. Дрова там наколоть, воды принести, лампочку ввернуть, постирать, еще чего. Так вам это... постирать ничего не нужно? Я умею. А вот он, знаете, как лампочки вворачивать может? Залюбуешься! И главное, ловко так, с шутками, с прибаутками - старушкам очень нравится, они в очередь на него стоят. А вон тот дрова колет. Хрясь! И даже щепки не летят. Чем больше выпьет, тем сильнее колет. Вы его подпоите, сами увидите.

– Да нет, спасибо, не надо пока.

– А жаль, жаль, - повздыхали за дверью молодые люди.

Парень с прутом не растерялся.

– А давайте мы вам бутылки сдадим? А деньги, если не возражаете, вам же и принесем. Или в магазин отправьте. За колбаской, за хлебушком. Пенсионеры любят нас туда посылать. Вон его особенно.

Провоцируют, думал Влад. Но нет. Молодые люди потоптались полминуты и честно ушли.

Вместо них пришла соседка с нижнего этажа, невзрачная толстая тетка, немолодая и с прибабахом, к тому же чересчур честная.

– Владик, помоги, - попросила она.

– Отчего не помочь?
– соврал он.

– Племянница у меня живет, - пожаловалась соседка.
– Ох и проказница, ох и дрянь она у меня. Вчера наркотик курила. Четырнадцать лет всего, а мороки на все двадцать. Под Новый год друзей навела, и такое с ними делала...

– А чего такое?
– поинтересовался Влад.

– Сексом, наверное, занимались, - прошептала тетка, тараща свой левый глаз.
– Уж я-то знаю. Без этих самых, наверное.

– А я при чем?

– А я на базар пошла, - призналась тетка.
– Ты уж посиди с моей озорницей, стихи ей почитай, музыку послушайте, книжку ей дай. Картинки порисуйте. Лишь бы не озорничала, курва. Пусть лучше с тобой чем угодно занимается, чем с этими негодяями.

Девчушка казалась сметливой и не по летам женственной, и не по зимам накрашенной. Большеглазой. Длинноногой. Не девчушка уже. Зашла, покачиваясь. Прошлась, покачиваясь. Села и продолжала качаться в кресле. А чего бы ей, маленькой, почитать? Не <пентхауз> ведь?