– Видите ли, - смущенно признался он.
– Это хорошо, но я бы предпочел...

Амбал перебил.

– С комсомолкой?
– задушевно поинтересовался он.
– Нет проблем. У нас тут есть одна героиня: чудо-девушка, прямо с плаката, почти чекистка. Ну да ладно, сами увидете. Она сбросит с себя буржуазные предрассудки, обнажит свою революционную сущность... Я вижу, как загорелись ваши глаза!

– Знаете, я бы предпочел заняться этим по-сталински.

– Это уже нетрадиционно, - вздохнул амбал.
– Однако мы известны любовью к людям. Обслуживаем и таких, чего уж там. Хотя серпом и молотом по-живому, это круто... ладно, мы все-таки не обыватели.

Мужчина сиял: впервые он не встретил упрека, только сочувствие и желание помочь. Надо приходить сюда до последней копейки, подумал он.

– И еще, - доверительно прошептал он.
– Если можно, я бы хотел заняться всем этим с пионером.

– А почему нельзя? Можно, само собой. Только поинер занят. Один человек в актовом зале снял весь поинерский отряд для группового ленинизма, он, знаете ли, ноябрьский праздник захотел посмотреть, а потом еще первомайскую демонстрацию. А с демонстрацией они до утра не кончат.

– Что же делать? Я с женщинами не могу, они на империалистической стадии уже засыпают. А я не могу внедрять свой идеал в спящую женщину.

Парень-сероглаз посмотрел на его с усмешкой. Вроде задумался. Наконец весело произнес:

– У нас тут есть один выносливый молодой человек. Тут арийцы приходили, так мы его жидом обрядили и он, знаете ли, все стерпел, только в газовой камере задыхаться начал, представляете? Можно загримировать его под комсомольца тридцатых.

Заботливый амбал исчез. Появился через минуту с опечаленным видом, вздохнул горестно-протяжно:

– Отказался. Отказался, хоть и выносливый. Говорит, что извращение. А я ему, козлу, говорю: а что тут у нас, козел, не извращение? А он свое. Не хочу, мол, по-сталински, по-хрущевски еще могу, а по-сталински пусть его памятник удовлетворяет. Я ему говорю, чистоплю: желание клиента закон. А он не верит... Так что предлагаю вам единственный выход: давайте уж по-сталински, только сами с собой. Ну не совсем сами с собой, мы вам памятник Иосифа Виссарионовича дадим. А еще цветы вручим, можете возложить. Марш подходящий врубим, все как положено. Ну а дальше сами с усами, фантазируйте, как хотите, только памятник не попортьте, он тут один такой.

Скрывая досаду, он согласился, и его повели в подвал. По словам местного сероглаза, памятник стоял там. Когда привели, дали букетик алых гвоздик и включили забытую музыку. Он услышал, что от тайги до британский морей Красная Армия по-прежнему всех сильней.

– Классная музычка?
– с ухмылкой спросил амбал.

Мужчина закрыл глаза.

А когда открыл, то увидел, как со скульптуры сдернули покрывало. Вместо отеческих усов вождя всех народов на него смотрело лицо последнего русского царя.

Он застонал с чувством резкой боли и внутренней пустоты.

– Извините, бога ради, сейчас исправим, - суетился растерянный амбал.

Посетитель кривил лицо, левая рука подрагивала. Ничего страшного, нервный тик. Через минуту он пришел в себя и сухо ответил:

– Спасибо, не надо. У меня уже ничего не получится.

...С тех пор несчастный мужчина начал пропускать митинги, а личный политаналитик признал его пассивным электоратом. Через неделю тот же политаналитик поверг его в окончательный ужас, заявив о симптомах латентного либерализма.Через полгода ему предложили изменить партийную принадлежность.

– Это элементарная процедура, - уверял известный специалист.
– Вас нужно избавить от классового стержня и привить общечеловеческую мораль. Заживете снова нормальной жизнью, вам еще завидовать будут.

К его удивлению, увядший коммунар отказался.

– Это у вас отсталые взгляды, консервативное воспитание, - говорил ему продвинутый спец.

Бедняга слушал его, устало качал головушкой и без устали улыбался.

– Не за то мои деды языком чесали на партактиве, чтоб я трансполитом был, - отбивал он рьяные уговоры.

Александр Силаев

Мальчик Влад

Новая жизнь начались в ту минуту, когда Влад захлопнул тяжелую железную дверь. Это была дверь его квартиры, не большой и не маленькой, трехкомнатной, в центре города, а если быть честным - то вовсе и не его квартиры, а родительской, где жил он, еще школьник, но уже и десятиклассник.

Он повращал ключами в замочных скважинах, дверь закрылась. Он устремился вниз, без матов и свистов, вежливо и культурно - отличник все-таки, не шпана. Этажом ниже стояли трое соседей и какой-то незнакомый мужик. Один из них хвастался: