Шуршащие заплатки из игл, сухих цветов акации и редких абрикосовых цветов устилали все ямки и трещины, и их шелест под подошвами немного успокаивал. Впервые в этом незнакомом, пугающе пустынном месте напряжение покинуло его. Он всегда мог вернуться. Рюкзак с самым необходимым болтался за спиной, в кармане вместе со смятыми купюрами лежал мобильный, который всегда молчал. Но раз уже приехал, чего бы не исследовать округу? По крайней мере, пока он не убедится, что ошибся и местный злой сторож не выставит его за ворота.

«И чем быстрее, тем лучше».

Пели птицы. Так пели, что желание доставать из рюкзака спутанные наушники умерло, не успев оформиться. Воздух, свежий, чистый, пропитанный сосновой смолой, нагонял приятную сонливость, особенно ощутимую после тяжелых ночей.

Ветер скрипел качелями на детской площадке, виднеющейся за соснами слева. Площадка, старая, выгоревшая и проржавевшая, как все здесь, вызывала желание опробовать все ее качели немедленно. Особенно хороши были просторные деревянные «кресла» на высоких турниках. Для малышей они были высоковаты, а вот для таких, как он, в самый раз. Словно созданные для того, чтобы лечь с полной головой музыки, текущей по белым шнуркам наушников, подогнуть ноги и качаться, глядя на небо.

Он даже остановился, внезапно поняв, что отлично знает, каково это - качаться на таких вот качелях. И что бледно-синяя справа ходит туго, а вот ближайшая, зеленая, даже почти не скрипит. Холодок, вызывающий дрожь, словно прикосновение бесплотного духа, пробежал по спине, оставляя за собой след мурашек, несмотря на знойный день, и Кит стиснул зубы, предчувствуя начало ненавистных «глюков», как он сам их называл. Мощное дежавю, потом холод, потом…

Этого призрака с ледяными ладонями он знал лет с пяти. А может, и раньше, и просто не помнил. Он приносил ему странные сны, которые потом кусочками пазла вплетались в его реальность. Кит часто не помнил этих снов. Утро туманило их, отвлекая от призрачных тревог, но в определенный момент воспоминания возвращались к нему. Вот и сейчас.

Тогда была, а точнее, будет, ночь. Кит отчетливо понял, что видел эту самую площадку во сне.

Ночь. Не по-летнему холодная и полная озверевшего комарья. В выбоине в центре площадки горит костер, подкормленный иглами и тонкими сухими ветками. Пахнет жареными сосисками, скрипят качели. Зеленая занята, но кто сидит на ней – не разглядеть. Видно только сброшенные на землю стоптанные сандалии с заклепками, утонувшие в пыли и сосновых иглах.

Две тени кружатся за костром в странном медленном танце, копируя движения друг за другом. Лиц не разобрать. Только в один миг мелькает что-то желтое в свете костра и тут же пропадает.

Ветер снова пробежался над лагерем, и Кит вернулся в реальность, в жаркий пахнущий сосновой смолой полдень. Вот только желтое пятно впереди, на детской площадке, не пропало. Кит едва сдержался, чтобы не рвануть туда, но вовремя остановился. Это мог быть подхваченный ветром пакет из-под чипсов или еще какой-то ерунды.

Глава 2

Пакость. «А мне пофиг!»

В двухэтажной громадине лагерного корпуса, холодном при любой погоде, побитом жизнью и старыми обитателями здании с большими пыльными окнами, гулкими коридорами, мумиями мух на подоконниках, царила давящая унылая тишина. Потому что четверо сидящих по разным углам малознакомых людей просто не могли заполнить звуками такое пространство.

Они жили здесь пять дней. Вяло знакомились, шатались по территории, ходили в столовую, скучали, но не уходили. Почему-то. У каждого находились причины, которыми никто не делился. Тут не принято было расспрашивать и лезть в душу.

Их никто не контролировал. Просто потому, что тут не было кому их контролировать. На всей территории – гектаров пять, а то и больше – не было никого, кроме них четверых. Разве что насекомые, птицы да верткие белки, изредка мелькающие в ветвях.

Пакость сидел на ступеньках между вторым и первым этажом, прямо на грязной, вытертой лестнице, и со скуки курил уже вторую сигарету подряд, стряхивая пепел куда-то себе под ноги. Он уже час бесцельно пялился в окно, наблюдая, как треплет ветер крону реликтового тополя, которые тут росли почти на каждом шагу.

Пакость был высоким и костлявым типом не самой располагающей внешности, с большими ладонями, выпирающим кадыком и сутулой спиной. За эти пять дней он уже напрочь забыл, с какими надеждами пришел сюда, и просто проживал день за днем, обещая себе завтра уехать. Но завтра превращалось в сегодня, а он даже не спешил собирать вещи. Потому что было лень. Потому что тут было так тихо. Потому что никто на него не орал и не обвинял ни в чем.

Полупустая помятая пачка валялась рядом с расслабленно вытянутыми ногами, спрятанными в вытертые джинсы. Крошки пепла усеивали пол вокруг него. Курить не хотелось до тошноты, но он курил. Потому что никак не мог придумать другого занятия. Да и нравилось ему это нарушение порядков. Выдыхать клубы сизого табачного дыма там, где раньше это делать строго запрещалось.

Когда внизу послышались чьи-то гулкие тяжелые шаги, он сначала не обратил внимания. Ни Лиса, ни Немо в комнатах не было с самого утра, так что пугаться не следовало. Но когда вошедший, рассеянно потоптавшись в холле под лестницей, где кроме ободранных стендов и пожелтевших рисунков ничего не было, направился к ступенькам, Пакость медленно затушил сигарету о ступеньку. Места были глухие, территория не охранялась. Мало ли кого принесло на огонек…

Однако стоило пришельцу показаться на лестнице, как напряжение отступило. Набыченный коренастый парень в темной футболке, несмотря на жару, и с рюкзаком за спиной, потеряно бредущий по ступенькам, был явно из их племени. Воспаленные от мучительной бессонницы глаза и шесть линий, пересекающих лицо - две от уголков глаз, две от крыльев носа, две - горькие складки губ, придавали ему совершенно изнуренный вид.