— Оставь мальчика в покое, — отвечал отец. — Таков был его уговор до рождения.

— Эгберийо! — кричали дети.

— Эгберийо? — переспрашивал отец.

В ежевечерние сказания он теперь вплетал газовые факелы и сейсмические исследования. Перевернул с ног на голову «Сказку о Молнии и Громе». Изначально Гром был старой мамой-овцой, а Молния — барашком; после гроз клочья их шерсти облачками висели на ветвях. А теперь их ссоры бушевали и в земных недрах, вспыхивали огненными языками чистой ярости и над землею взрывались.

К югу от деревни разворачивались другие сказки. Нефтедобытчики строили Дорогу в Никуда. Задранный горб полз по самым слякотным мангровым болотам, пробивал себе путь от скважин за деревней к замерным станциям на далеких болотах, где только обезьяны визжали да кольцами сворачивались змеи. Ннамди с отцом порядочно прошли по лесу вдоль этого грязевого шрама, восхищаясь исключительной его отвагой. Потом дорогу им преградили рабочие бригады с вооруженной охраной, что, держа винтовки на изготовку, пряталась за зеркальными солнечными очками. В общем, так они и не узнали, где заканчивается Никуда.

По пути назад отец показал Ннамди, как дорожное полотно преграждает путь воде.

— На этой стороне скапливается, на той сливается, видишь? Получилась дамба. Здесь затопит, там вода сойдет. Рыбе и лесу неполезно. — Так оно и вышло. По одну сторону дороги засохли винные пальмы, по другую в перегнойной воде задохнулась рыба.

Жестянки с пальмовым маслом прибывали по-прежнему — и росли.

Лагуна вскоре почти умерла. Рыболовы все равно ходили на берег — в основном по привычке, — на скользких от нефти отмелях подбирали редких прыгунов с раззявленными ртами. Рыбок-сироток, жабры ходят ходуном, все сырцом забиты.

Прорицатели дали маху; сколько ни танцевали, тряся погремушками, сколько ни закатывали глаза, созерцая видения, добыча не возвращалась. Посредники богов, хоть и старались спихнуть вину на нарушенные давние уговоры, лишились почета в деревне.

— Овумо замолчали. Почему? Неужто бросили нас? Вы вообще знаете? — Ядовитые, безответные упреки.

Как-то раз на берег лагуны выбросило акулу — уже дохлую, покрытую сырцом. Сочли знаком — но что он говорит? Что шелловцы могущественнее даже акул? Что правы старейшины, нефть — «испражнение дьявола»? Когда-то иджо побережья наводили страх на мелкие народности Дельты; когда-то их звали «болотными акулами», когда-то хищный их взгляд прочесывал бухточки. А теперь что? Задыхаются в нефти-сырце. Некоторые сочли, что явление акулы — сигнал о том, что они сбились с пути. Но касаться акульего трупа никто не пожелал. Его унес отлив, но раз в несколько дней перемазанная нефтью акула возвращалась. Гнила очень долго.

Деревенский лексикон пополнился новыми словами: «нефтепровод», «контрольная замерная станция», «манифольд». Всякий разлив нефти оставлял смолистые следы на мангровых берегах, все выше и выше, попадал в притоки, и рыболовы уходили все глубже в болота. Их каноэ — из твердой древесины, которая исчезала между тем под натиском бульдозеров, — не годились для глубокой воды. Перевернувшись, они тонули, и на берег вынесло немало человеческих трупов, тоже покрытых нефтью.

Факелы пачкали облака, и те извергали дожди, от которых зудела и горела кожа, а листья пальм покрывались волдырями. Дети кашляли кровью, что ни деревенское собрание — то коллективная истерика. Деревня делилась на кланы, кланы — на крупные ибе. [29] Родственные семьи обвинялись в барышничестве, в том, что втихую заключили пакт с шелловцами. Все нефтяники — «Шелл»: ойибо и игбо, в комбинезонах любого цвета, с любыми племенными знаками на карманах — «Шеврон», «Тексако», «Мобил», «АГИП», «БП», «Экссон». «Тоталь» из Франции, «Эни» и «Сайпем» из Италии. Даже НННК, местная Нигерийская национальная нефтяная корпорация. Все они «Шелл».

Шелловцы построили школу (без учителей), поликлинику (без врачей) и аптеку (без лекарств) — аккуратненькие домишки из шлакоблоков, под гофрированными жестяными крышами. Пожали руки старейшинам ибе, сфотографировались, а когда им указали на отсутствие учителей, врачей и лекарств, отвечали:

— Мы только строим, сотрудники — не наша забота. Обратитесь к властям штата. Или напишите правительству в Абудже.

Но город Абуджа и настоящим-то не казался — нереальная столица вдали от разливов нефти и газовых факелов. А вот «Шелл» — да. «Шелл» здесь, «Шелл» сейчас, и гнев местных разгорался.

В общем, когда фотосъемка завершилась и солдаты, пятясь, препроводили шелловцев к урчащим джипам, деревенские остались спорить.

— В поликлинике нету крыши! — орали люди представителям крупного ибе. — Скока они вам забашляли?

— Крыши нет? Это, интересно, почему? Потому что ты ее и спер. Куда пальмовые листья с твоей хижины задевались? Как это они превратились в жесть?

— Не спер, а взял. В поликлинике никого нету. Ни сестры, ни врача. И чего эта крыша там лежит, ничего не покрывает?

— Медсестра приезжает!

— Раз в год! Если повезет. Раз в год приедет сестра из Портако, уколет нам прививку. Только вот от нефти-то не привьет. Где прививка от крови в легких? От нефти в ручье? От яда в воздухе? А они таперича строят пирс новенький, сваи бетонные. Это зачем еще? Чтоб приставали лодки побольше. Думаешь, там рыба, в лодках ихних? Лекарства? Озу энини! Так я чё тя спрошаю-то. Скока вам платят?

Все началось с саботажа по мелочи.

Песок в бензобаках, стибренные инструменты. Ответные меры последовали незамедлительно. Шелловцы отрядили солдат — те забрали инструменты, прикладами отлупили молодежь, поставили на колени. Вскоре солдат стало больше, чем рабочих. Бригады нефтяников нервничали, высадки новых смен на деревенской пристани четкие, что твоя военная операция. Местные попытались забаррикадировать причал, солдаты вызверились, подожгли дома тех, кого сочли зачинщиками, и разорили домашние запасы бананов и плодов хлебного дерева.