За холмом — голоса, оклики.

— Вас искать, — сказал бело-розовый человек.

Мужчины звали детей в лагуну, велели поторапливаться, пока снова не обрушился ливень. А детей не видать. Дети бродили меж надгробий, беседовали с призраками, и рыба лежала сиротливо, распахнув рот, утопая в воздухе, и накатывал дождь.

— Нам пора, — сказал Ннамди, и человек кивнул.

Ннамди отправил детей бегом собирать ведра и миски. И сам пошел, но на взгорке остановился, крикнул:

— Ноао! — прощание и благодарность одним вздохом, от себя и от малышни.

Бледный человек ему помахал:

— Ноао! — Забавное у него произношение.

Лишь потом Ннамди сообразил, что человек так и не назвался — скрыл свое имя, как мятный леденец в рукаве.

Временами Ннамди чудилось, будто он и остальные дети эту встречу нафантазировали. Скорее миф, чем воспоминание — Шелловец со своими проводниками и биноклем. Однако вскоре, уже весной, реальность заявила о себе треском древесины и падением стволов.

Ннамди играл с малышней под высоченными масличными пальмами на окраине деревни, и тут лес вновь зашевелился — на сей раз сильнее.

Рев, оглушительный грохот — и вдруг закачались деревья у поляны. Треск, будто кости ломаются, — и дети кинулись кто куда, на бегу сталкиваясь лбами. Из леса, разровняв себе дорогу, выпросталась машина. За ней вышел отряд в бежевых комбинезонах, по бокам солдаты, затем другая машина прогромыхала на поляну, жуя мусор, оставленный первой. Из прогалины выбегали люди — целая толпа, будто муравьи.

— Беги, — сказал Ннамди малышу, который стоял ближе всех. — Приведи взрослых.

Но те уже пришли. Примчались, заслышав, как падают деревья; подтягивались все новые, толпа ширилась. Первая машина заглушила мотор, поляну накрыло тишиной, подернутой дизелем; вперед прошаркал вьетнамками деревенский староста — покорно ссутулился, будто давно всего этого опасался.

В бульдозерах сидели чужаки — игбо, по-видимому, — и староста долго беседовал с шофером первого, на английском, разукрашенном иджо, указывая то на джунгли, то на прогалину. Но у бульдозеристов имелось кое-что посильнее слов. У них имелись бумаги. Бумаги, подписанные Самим Губернатором. Бумаги аж из Абуджи, прямо из столицы.

— У нас тут не Абуджа! — заорал староста, и каждое слово сопровождалось тычком кулака. — Тут Дельта. Это земля иджо.

«Сначала пришли с рукопожатиями и дарами, потом вернулись с бульдозерами и бумагой». Так потом станут рассказывать эту историю.

На поляне собралась уже вся деревня — люди в гневе напирали, пихая старосту в спину. Один солдат снял винтовку с плеча, ловко, невозмутимо, почти скучая, выстрелил поверх голов в небо, и резкий гром опалил самый воздух.

Вслед за бульдозерами, переваливаясь на горках мусора, подъехал джип. В открытом окне Ннамди увидел руку. Рука лежала на дверце и отстукивала ритм. Ритм ожидания. Веснушчатая рука, бледно-розовая.

Лора каталогизировала воспоминания, составляла опись утрат.

Отец на коньках.

Крытый каток посреди зимней тоски. Лед исходит бледной дымкой. Хрусткие вдохи, гулкие голоса, другие семьи.

Лоре восемь лет. Или девять.

Он так изящно катался, отец. Длинные шаги, ноги так грациозно скрещиваются. Лоре недоставало этой грации, она боялась упасть, и когда отец описал широкий круг, а напоследок пируэт, Лорины коньки вдруг поехали без нее и она с мощным «уумф» приземлилась на попу. Отец затормозил в веере льдинок и рассмеялся. Не подумал. А когда сообразил, что лажанулся, увидел, как в глазах у нее набухают слезы, — тоже упал. Встал — и упал. И опять, и опять. Прямо на попу. Падал, чтобы ей полегчало, падал, чтоб она рассмеялась, снова и снова плюхался на лед.

— Видишь? — сказал он. — Папы тоже падают.

А если дело не в деньгах?

«Матерь наша, сущая на небеси».

Вонйингхи, Богиня превыше всех Богов, создательница всего, что есть, и всего, что будет, небожительница, далекая от земного и приземленного, равнодушная, высокомерная даже, но вечно бдительная. Главенствует на последнем суде над живыми, что копошатся внизу.

— Все мы, прежде чем войти во чрево, уговорились с Вонйингхи. Перед зачатием Она призывает душу, — отец мальчика сказал «теме», нечто между миром духов и физическим миром, — всякого человека.

Каждой душе, каждой теме назначена своя судьба.

— Обретет ли человек богатство и радость, будет беден или состоятелен, болен или здоров, слаб или силен, плодовит или бесплоден. Все предначертано.

Вся твоя жизнь написана, выстроена как сказка. И твой характер. Будешь ли ты бийе-кро, решительным, или торо-кро, кто языком треплет, а до дела не доводит; будешь вождем или слушателем, борцом или зрителем, королем или трусом, олоту или су. [27]

На ветру, унесшем москитов, Ннамди с отцом чинили сети. Ннамди уже повзрослел, мог помогать, больше не играл в салочки с малышами.