Затем он раздраженно мотнул головой, словно пытаясь стряхнуть налипшую на волосы паутину.

– А теперь иди, – скомандовал он. – Положи назад документы и иди переодевайся. Тебя уже ждут на ринге.

Я сделал шаг к двери, но металлический голос, совсем не похожий на обычный тихий голос Зеленого, остановил меня.

– Я же сказал, положи бумажку.

Я молча вытащил из внутреннего кармана бумажку с изображением, на которой меня официально назвали и бросил ее на стол. Бумажка подхватилась легким сквозняком из отверстий в стене и спланировала вниз, скользнув частью под стол. Я чертыхнулся и полез ее доставать.

– Да брось ты, Прет, – поторапливал меня от двери нетерпеливый голос Зеленого, – тебе же там люди ждут.

– Подождут, – у меня перехватило дыхание. Бумажка залетела под стол почти целиком и оттуда виднелось только маленькая ее часть. Только начало фразы. Только начало первого слова. Только четыре буквы. Четыре. П-Р-Е-Т. ПРЕТ…

Я поднял бумажку и положил ее на стол. Затем, повернувщись к Зеленому, сказал:

– Я готов, только мне надо переодеться. Не могу же я в таком виде драться с этим европейским убийцей?

Зеленый смерил взглядом порванное в нескольких местах кимоно, кое-где заляпанное кровью и согласно скривил губы.

– Тут ты прав. Хотя, может, если он тебя увидит, он испугается и откажется от боя.

– Вряд ли, – отозвался я, заходя в душевую кабинку и включая горячую воду.

Больно, черт. Проклятый Тетсуо помял меня очень основательно. После поверхностного осмотра я обнаружил, что более ни менее целая атакующая конечность у меня осталась одна – правая нога. Костяшки обеих рук были сбиты в лохмотья, левая нога почти вся залита огромным кровоподтеком. И ведь уже от боя не откажешься. Угораздило же согласиться, не посмотрев, с кем драться.

– Во-во, – поддакнул из-за двери Зеленый. Видимо, последнюю фразу я в рассеяности произнес вслух.

– А ты куда смотрел, шпион? – раздраженно огрызнулся я. – Сидел тут, все слышал, мог бы хоть слово сказать.

– Я сказал, – донесся из-за двери невозмутимый голос. Я раздраженно сплюнул.

Когда я, прихрамывая на обе ноги, шипя, как рассерженная кобра, и кряхтя, словно столетний дед, вползал в новое кимоно, Зеленый вдруг посмотрел на меня с новым выражением на лице.

– Знаешь, – сказал он, наклонив голову набок и пристально меня рассматривая. – А ведь я думаю, что ты победишь.

– Конечно, – бешено прорычал я, пытаясь распухшими непослушными пальцами ровно затянуть поясной узел. Кажется, получилось. – Конечно, победю. То есть, побежу. Если только успею побежать.

– Да брось ты! – удивленно протянул Зеленый. – Ты вон пятерых уже как отхайдокал. Что ты, с этим тюфяком не справишься?

– Вот именно, – в тон ему подтянул я, – подумаешь, два метра ростом…

– Два пятнадцать, – механически поправил Зеленый.

– Подумаешь, сто килограмм сплошных мускулов…

– Сто сорок, – кротко поправил Зеленый.

– Подумаешь, пятый дан карате, – зверем уставившись на него, проревел я.

– Шестой, – несчастным тоном пискнул Зеленый.

– Чего?!

– Ему присвоили, сегодня. – Зеленый боялся поднять глаза.

– Ну и черт с ним! – раздраженно бросил я. – Зато, наверняка, дебилом уродился.

Зеленый издал тихий звук, напоминающий стон.

– Говори! – приказал я.

– Доктор философии, магистр изящных искусств, владеет практически всеми европейскими языками.

– Пощади! – взмолился я. – Может, он, хотя бы, импотент?

Зеленый скривился.

– Жена, трое детей, прекрасный семьянин.

– Он должен проиграть этот бой. – Исполненный мрачной решимости исполнить свой долг, я проковылял в двери на татами, открыл ее и пораженно застыл, оглушенный невообразимым гвалтом, стоящим в зале.

Арни Гутсафсон, могучий, высокий, стоял на татами, возвышаясь, как изваяние античной статуи. Его рельефная фигура наводила трепет даже на расстоянии.

Вокруг творилось что-то несусветное. Какая-то девушка стащила с себя нижнее белье и пыталась кинуть им в спортсмена, крича: «Арни, я хочу от тебя детей». Охранники соревнований удерживали ее за руки. Приглядевшись, я узнал недавнюю журналистку, которая интересовалась, не боюсь ли я Густафсона?

Боюсь ли я Густафсона? А вот сейчас и проверим. Думаю, что боюсь… Боюсь до коликов. До икоты. До поросячьего визга.

Я вышел на татами, внимательно разглядывая возрожденного Геракла. Он высился неподвижно, только глаза настороженно бросали косые взгляды по сторонам. Гигантские бицепсы вздувались и опускались в такт мерному дыханию.

Мной неожиданно овладело равнодушие. Я встал напротив, опустив руки. Каждая частичка избитого тела протестовала против новой схватки и присутствия чужой воли я не испытывал.