— Да подавитесь, — я обреченно швырнул на столешницу свое единственное оружие. — Если вам так легче жить. Не пугайтесь так, он не заряжен. Обойма в боковом кармашке. Все по закону.

— Да, так легче, — подтвердил Лоенко. — И не думай, что тебя кто-то всерьез опасается. Все, теперь свободен.

Спустившись вниз, я застал Сонечку сидящей на коленях у лейтенанта: они совместно писали заявление о пропаже Славы.

Холодный юго-восточный ветер налетает порывами, пробирает до дрожи. От него не спасают ни плотная ткань мундира, ни теплая шерстяная накидка, наброшенная на плечи. Лед. Я чувствую его дыхание, слышу его шепот. Он совсем близко, хоть и невидим, но ощутим. Огромный, титанический массив льда, скрытый за горизонтом, вот уже много веков он остужает этот богом забытый край. Солнце совсем не греет. Оно медленно клонится к закату: вечер вступает в свои права. Скоро, очень скоро станет темно, начнется ночь.

Но я не увижу этой ночи. Раньше, чем скроется за горизонтом последний луч дневного светила — я умру.

Меня зовут Крэдок. Сэр Кристофер Джордж Фрэнсис Морис Крэдок. Я родился ровно пятьдесят два года три месяца и двадцать девять дней тому назад. Пятьдесят два года — немалый возраст. Но много ли это? Едва ли. Мне и ста лет было бы мало. Когда чувствуешь вкус жизни, время летит незаметно. А я чувствую этот вкус. Большую часть жизни я провел вдали от дома: путешествовал, служил Отечеству, воевал. Не самая плохая жизнь, многие мальчишки мечтают о такой. И я мечтал. Но в придачу к такой жизни неплохо бы получить спокойную старость. Тихий домик в каком-нибудь западном графстве, молодая жена, дети, вкуки… Чтобы было тихо и размеренно, как всегда бывает в старой доброй Англии. Чтобы было время обдумать, осмыслить прожитое, написать скучные мемуары, поностальгировать с заехавшим в гости сослуживцем о прожитых годах. Только вот беда: мне не суждено дожить до старости. Мне не суждено дожить даже до завтрашнего дня. Только сегодня и только — до захода солнца. И окружающие меня люди — они тоже обречены. Все до единого. До единого. Все эти бравые парни. Бравые? Право, смешно называть их так. Большинство из них не должны были оказаться здесь, вместе со мной. Ни при каких обстоятельствах. Резервисты, новички, добровольцы…Они могли бы находиться сейчас где угодно: дома, с семьей, в угольной шахте, в бакалейной лавке, на почтовой станции. Где угодно. Однако судьба распорядилась иначе, и до ближайшей бакалейной лавки много-много сотен миль. А смерть уже совсем рядом.

На море сильное волнение. Баллов шесть, не меньше. Приходится держаться за поручни, чтобы сохранить равновесие и не опозориться перед подчиненными. Невыносимо ноет левое колено, сказывается старая травма. Но я держусь. Крейсер раскачивается, как безвольная консервная банка, его не спасают ни специальные «океанские» обводы корпуса, ни слаженный труд рулевой и машинной команд. Нижние орудийные казематы то и дело захлестывает ледяными брызгами. Как там прислуга у орудий, держится? Им сейчас куда хуже, чем мне. Глупостью было в такую погоду отправлять их на боевые посты. Они все равно не смогут стрелять. В момент максимального крена, стволы нижних шестидюймовок едва не касаются воды. С высоты ходового мостика пляшущие внизу буруны кажутся безмерно далекими, безобидными. Но вот нос судна вспарывает очередную набежавшую волну — и весь многотонный бронированный корпус мощно сотрясается, как боксер, принявший на блок всю силу удара соперника. Мачты вибрируют, из труб вырываются клубы густого угольного дыма, застилая пространство за кормой. Курс — зюйд.

Давно уже пробита боевая тревога, члены экипажа заняли свои места согласно боевому расписанию: в штурманской рубке, у орудий, в машинном отделении, в лазарете. Отшумел горн, стихла беготня и суета. Люди ждут. А где-то там, из-за глубин горизонта, на нас надвигается враг.

Броненосный крейсер «Гуд Хоуп». «Добрая Надежда». Хороший корабль. Еще совсем не старый, он, тем не менее, уже успел устареть морально и оказался вне Большого флота. Четырнадцать тысяч тонн водоизмещения, восемнадцать орудий главного калибра, экипаж — девятьсот человек. Грозный противник для любого в здешних водах. Для любого ли? Я уже знаю, что это не так.

Следом за флагманом идет «Монмут». Он тоже сильно страдает от боковой качки, и он точно также не сможет ввести в действия все свои пушки: орудия на нижней палубе нещадно заливает волнами. Но самое главное, «Монмут», как и «Гуд Хоуп», укомплектован резервистами — людьми, которые еще полгода назад и понятия не имели, что им предстоит воевать. За «Монмутом» тащится бесполезный «Отранто» — бывший лайнер, на который с началом войны установили несколько малокалиберных пушек и гордо поименовали получившееся недоразумение вспомогательным крейсером. А ведь у них даже хватило наглости тыкать меня носом, словно щенка, обмочившего хозяйские тапочки, и ласково приговаривать: смотри, Крэдок, мы заботимся о тебе, смотри, Крэдок, мы прислали подкрепление! Это его-то я должен считать подкреплением?! Этот металлолом?

Направленный в дозор «Глазго» просигналил, что видит противника. Офицеры радуются, они в предвкушении. Но оказалось, это совсем не тот противник, какого мы ожидали. То ли ирония судьбы, то ли спланированная ловушка: гнались за одним лишь «Лейпцигом», а встретили всю эскадру фон Шпее. Тысячи миль прошли немцы с северо-запада, на юго-восток, гонимые австралийским и японским флотами, пересекли весь Тихий океан, чтобы здесь, в самой дальней его точке, встретиться с англичанами. Если им удастся проскочить в Атлантику, все усилия, направленные на их поимку, окажутся напрасными. Но австралийцы сейчас далеко, и японцы тоже. Между фон Шпее и его свободой стоим только мы. Жалкие огрызки величайшего в мире флота, брошенные на убой в бессмысленной попытке остановить прорыв германской эскадры.

«Англия ожидает, что каждый исполнит свой долг».

Один за другим на фоне далекого восточного берега проступают вражеские корабли. Вот они уже как на ладони: движутся слева параллельным курсом, потихоньку сближаясь с нами. Значит, вместо охоты на одинокого, отбившего волчонка нас ожидает бой со всей стаей. Ваш последний бой, сэр Кристофер. Четыре вымпела против пяти. Казалось бы, не такой уж и плохой расклад. Британский флот выходил победителем и в куда более неприглядных условиях. У немцев, как и у нас, два броненосных крейсера, а «Глазго» по весу бортового залпа вдвое превосходит тот же «Лейпциг» или «Дрезден» — легкие крейсера эскадры Шпее. Кроме того, «Нюрнберга» не видно, он отстал. Расклад четыре на четыре. Равный бой?

Нет, не равный. Совсем не равный.

Немецкий флагман, огромный четырехтрубный «Шарнхорст», взял чуть правее, прибавил ходу. За ним последовал однотипный «Гнейзенау». Сокращают дистанцию, хотят сразу ввести в действие артиллерию среднего калибра. Не поздновато ли для начала сражения? Скоро стемнеет. Посмотрев в противоположную сторону, на запад, я вижу, что солнечный диск уже коснулся глади океана. Вражеские крейсера едва заметны на восточной, темной стороне. Для моих немолодых глаз они всего лишь четыре мутных кляксы на линии горизонта. Еще чуть-чуть — и совсем растворятся в сгущающихся сумерках. В отличие от нас. Наши корабли освещены лучами заходящего солнца и четко выделяются на поверхности моря. Дневное светило уже не слепит вражеских дальномерщиков и наводчиков. Идеальные мишени, идеальные условия… Для немцев. Не для нас.