— О-о-о, йеее! — орали тойры. И, поддаваясь мерному завыванию, Жнец веселился, взмахивая руками и раскачиваясь, обводил хмельным взглядом толпу.

— Ты правда хочешь услышать самое главное? — руки Пастуха выползли из широких рукавов и поднялись, как две змеи, раздумывающие — укусить или обвиться.

«Он брал ее, трогал смуглое тело моей сестры. Белые пальцы, мягкие как шелк, и сотни лет любовной науки…»

Ее рука поднялась навстречу, соединяясь ладонью с холодной рукой жреца. И погружаясь все глубже в светлые глаза, она медленно вошла в его голову, распахивая тонкий мир сладчайших наслаждений, которые сплетены из красоты, зрелости, страстных любовей и яростных насилий.

«Я — Хаидэ, сладкая женщина, воспитанная Лахьей без сердца. Хочешь ли ты этого так, как хочу я?»…

«А ты — хочешь?»

Она поднималась на цыпочки, а он опускал большую голову, обвисая складками белой кожи, расписанной золотом и черными линиями вдоль бровей и век. Улыбнулась.

И он понял то, что не требовало ответа даже в мыслях.

Да. Она хотела.

Сворачиваясь в его голове, одновременно раскрывала себя, целым огромным миром, полным сплетенных теней и бликов, красок и черных пятен, стеблей, корней, и живых, бросающихся в стороны тел. Солнца, всходящего в черноте ночи и луны, висящей в нестерпимой синеве полудня.

— Я… Те-бе…

И вдруг сердитый крик прогремел над головами, бросаясь эхом от стены к стене:

— Тойры! Бочки не трожь, быки!

Хаидэ, выплывая из мыслей Пастуха, поверх его согнутых плеч, что медленно опускались все ниже, увидела под аркой Нартуза. Он стоял, держа на руках двух детей.

— Чего это? — заревел кто-то, обхватывая круглый бок подкатившейся бочки, — пить буду!

— Вот наши дети! Жрецы отнесли бычат к варакам! Чтоб те их кусали! Смотрите, тойры, на ваших детишков!

Он поднимал на руках безжизненные тела, поворачивался, показывая. Косматые головы молча поворачивались за ним.

— Врешь! — снова завопил тот же голос и гулкий удар кулаком выбил из бочки деревянную пробку. Пиво, булькая и воняя, торопливо потекло на босые ноги.

Нартуз заорал, перекашивая яростное лицо.

— Ты, старая пьянь! Довека буду жалеть, что отдал тебе славную женку! Твоя дочь, Топтун, поглянь на нее! Я ее сделал, а ты растишь. И бочка тебе важнее. Эх ты, могучий. Грязный вонючка, а не тойр, тьфу!

Абит стоял рядом с ним, прижимая к груди девочку с лохматыми волосами, закрывшими согнутый локоть.

— Лойка? — Топтун встал, отпихивая полупустой бочонок. Оглянулся на столпившихся жрецов. И полез через стадо, отдавливая ноги и дыша старым перегаром. Заросшее серой щетиной лицо кривилось, он повторял имя дочери, а сильные руки меж тем ловко отбрасывали тех, кто мешал пройти.

«Лойка, ну да, и мать ее — Вайна». То, что имена все же не вылетели из растерянной головы, сразу успокоило Нартуза и он, глядя на Топтуна, свирепо передразнил его:

— Лойка! Вспомнил, вонючка. Если б не Пень, не видать тебе девки. А вы! — он перевел на тойров негодующий взгляд и прибавил в голос скорбной издевки, — пляшете тут, пока ваших детишков отдают мутам! Вона, бегите смотреть, целую яму нарыли их. И детей повешали!

Пожилой тойр вышел вперед и, наспех поклонившись застывшим жрецам, покачал головой, — совсем ты башкой ударился, Нарт. Врешь все.

— Не врет! — сердито закричал один из парней, размахивая булыжником, — я тама был, мы были. Висели дети, я видел! А женки ваши лежат связаны да опоены, чтоб значит, не блажили зря.

Топтун выхватил из рук Абита девочку, трезвея, осматривал синюшное лицо и вялые ручки. Поднял глаза на остальных.

— Лойка. И не дышит вовсе! И вараки след. На шее прям.

Целитель дернул широкий рукав Пастуха, который стоял, согнувшись и глядя перед собой в одну точку.

— Мой Пастух, что нам сейчас? Что?

— Оставь его, — насмешливо сказала Хаидэ, отступая с линии бессмысленного взгляда, — он смотрит сон.

— Сон? А как же?..

Охотник вышел вперед, вздымая длинные руки. Тонкие уши горели красным, просвечивая.

— Славные тойры! Если пиво вам не по вкусу, идите в пещеры!

Мужчины загомонили, голоса плыли в багровом пространстве, делая его теснее, заполняя собой, и вдруг смолкали, чтоб ударить в стены неясным, но грозным шумом. Охотник оглянулся на Пастуха. Тот выпрямлялся, водя глазами по сторонам. Рукава повисли, показывая лишь кончики пальцев с позолоченными ногтями. Рядом суетился Целитель, подступал, протягивая руку, чтоб тряхнуть повелителя за плечо и в последний миг не решался, засматривая в мутные глаза с надеждой — вот очнется сам.