— Дети мои, ваш Пастух говорит!

Жрец ступил вперед, простирая руки, с которых свешивались рукава, такие широкие, что можно было заглянуть и увидеть, как висло качается белая кожа у натертых маслами подмышек.

— Да, мой жрец мой Пастух, да, да.

— Да мой жрец, мой…

Голоса передавали слова все дальше, к стенам пещеры, и когда сказал каждый, замерев после сказанного, Пастух кивнул, снова складывая руки на животе.

— Вот наша пленница. Тайно, как вор, пробралась она в самое сердце матери горы, с ядовитыми мыслями, чтоб разведать наши укрытия, наши силы и напустить на нас своих мерзких степных скорпионов.

По толпе пролетел неясный шелест. Тойры толкались, вытягивая шеи, что лучше разглядеть молчащую пленницу.

— Ее сестра, наш подарок богам, что забыли о тойрах, сама пришла в племя и принесла нам дар — мальчика царских кровей. Чтоб вырастить его тут, чтоб племя получило не просто вождя-чужака, а защиту от чужеземцев. Но эта явилась, чтоб все испортить! Вы, о чьих животах мы печемся, как о здоровье собственных детей, скажите, разве можно склонить головы и покориться женщине, которая думает лишь о своей выгоде?

— Нет! Нет, наш жрец, наш Пастух!

Жрец дождался, когда волна возгласов ударится о стены и стихнет. И открыл рот, чтоб продолжить. Но вдруг крик остановил его.

— Пусть скажет сама!

В глухой тишине слышалось только тяжелое дыхание. И Нартуз, оглянувшись в поисках крикнувшего, покрылся ледяным потом. Это же он, он сам завопил. Кулаки, сжатые до боли, растерянно повисли вдоль бедер, раскрывая пальцы. А Пастух, вздымая нарисованные сурьмой и золотом брови, внимательно оглядел его, стоящего в пустоте. Брезгливо усмехнулся. И мельком посмотрев куда-то выше голов, снова уставил на мужчину водянистые глаза. Сказал медленно:

— Твой рот сказал верные слова, старший Нартуз. И правда, к чему слушать отца своего, радеющего о вас бессонными ночами. К чему его жалкие лепеты, подобные ору водяных жаб.

— Нет, нет, наш жрец, — пронесся по толпе испуганный ропот, — не так, твои слова мудры… наш жрец, отец наш…

Но тот воздел руку, упиваясь скорбью.

— Вы сомневаетесь и жаждете справедливости! Получите ее! Ты!

Рука протянулась к стоящей рядом Хаидэ.

— Ответь добрым тойрам, что как дети мне, прав ли я? Ты пробралась, чтоб вызнать и после уничтожить всю матерь гору и всех дивных умелиц и славных мужей, и семя их, что создало маленьких несмышленых детишек? Да? Это так?

Он умолк, держа указующую руку. Ждал ответа.

Нартуз стоял один, все кто касался его локтям и плечами, отступили подальше, тесня соседей. Но не замечая пустоты, он жадно смотрел в усталое лицо, боясь упустить хоть слово.

— Да. Это так.

Возмущенный крик рванулся вверх, захлопало тенями пламя факелов, роняющих черные хлопья копоти. Но Пастух резким жестом установил тишину. И голосом, полным скорби, потребовал:

— Громче, змея, полная яда! И не просто «да». Скажи сама, им скажи, а не мне.

Жрецы толкнули женщину вперед. Она повела плечом, дернув связанными за спиной руками. Оглядывая лоснящиеся грубые лица, проговорила:

— Я пришла, чтобы…

Взгляд ее ушел вверх, по-над головами тойров, и снова вернулся.

— Чтобы вызнать все о вас и после привести свое войско. Чтоб… уничтожить…

— Ты доволен, старший? — прогремел Пастух, но тут же милостиво улыбнулся Нартузу.

Тяжело дыша, тойры переступали ногами, снова толпясь вокруг своего старшего. А он, будто закоченев, тупо смотрел в серьезное женское лицо. Вот все хитрые речи Пня, что сулил светлое, баял о великом прошлом. И о ней говорил, как добра и справедлива. И что хорошо бы пришла, и надо, чтоб пришла…

Тойры вокруг вскрикивали, грозили кулаками, ревели проклятия. Смолкли, когда с платформы потекла мерная речь Пастуха об их будущей славе и подвигах. А позади Нартуза вдруг раздался тихий голос, прямо в ухо:

— Ты не слушай сейчас, старший. Лучше смотри.

— А? — Нартуз не повернулся, сдержав себя, и еле заметно кивнул, раздувая ноздри.

Это Пень, от него все еще несет еле слышным запахом отравы, пришел от своей больной любы, прокрался и встал тихо, за спиной. Нашептывает. Дать бы ему сплеча…

— Смотри глазами. Ну.

Нартуз перевел дыхание и, недоумевая, уставился на княгиню. Та стояла прямо, иногда переступая босыми ногами, и когда спину начинало клонить от усталости, выпрямлялась, расправляя плечи. И ее взгляд время от времени уходил куда-то вдаль, тут же возвращаясь. А жрец Охотник, стоя обок, внимательно следит то за ее лицом, то переводит глаза на Пастуха. И тот еле заметно кивает, будто успокаивая помощника. А вот и Охотник посмотрел туда же, быстро, стараясь сделать это незаметно.