Из узкого пролома в толще скалы, выше и напротив ее маленькой фигуры, пятеро жрецов, стоя вокруг Пастуха, смотрели через оконца, закрытые с внешней стороны каменными выступами. За их спинами, тяжело дыша, толпились тойры, десяток мужчин из сторожевой смены, вооруженных дубинками и толстыми короткими мечами.

— Мокра, как земляная жаба, — проскрипел Охотник, оскаливаясь и дергая себя за жидкую косицу, заплетенную цветными шнурами.

— И так же криклива, — подхватил Жнец и, повернувшись, глянул на обрюзгший профиль Пастуха, проверяя, уместны ли сейчас насмешки.

— Пусть снимет и это, мой жрец мой Пастух? — спросил Целитель, — заодно рассмотрим ее женские стати…

Пастух поднял руку, и гыкающие после каждого слова жрецов тойры замерли, ожидая приказа.

— Спустите платформу. А вы еще успеете насмотреться на ее тело, братья. Когда будет лежать, принимая каждого.

Тойры засуетились вокруг веревок и блоков, Пастух говорил уверенно, но внутри поднималось беспокойство и раздражение. И он с удивлением прислушивался к себе. Она упряма и быстро понимает навязанные правила. Так быстро, что кажется, это она ведет игру и правила принадлежат ей. Сильна и строптива. Пресыщенное нутро Пастуха знало, как и что нужно делать. Один способ, другой, третий, и жертва ломается, подчиняясь. А если же нет, всегда можно убить это жалкое тело, начиненное потрохами и жижей, оставить гнить в дальних подземельях или отдать на расклев степным стервятникам. Не жаль, всегда будут другие, что без перерыва подрастают, ведь люди живут коротко, плодятся радостно и без меры. Но когда раз в сотню лет рождается существо, отличное от обычных короткоживущих, убивать — все равно что выбрасывать в море драгоценность. Его беспокойство понятно: оставаясь живой, она может улизнуть, протечь сквозь пальцы, как протекала до сих пор, вывертываясь из всех попыток пленить ее душу.

А раздражение? Оно откуда?

Скрипели деревянные блоки, пропуская через желоба толстые лохматые веревки. Тойры взялись за канаты, согнув широкие спины с буграми мускулов. Жрецы с интересом ждали, тихо переговариваясь и выглядывая наружу, туда, где гром стих и только белая вода стояла сплошной пеленой, всасываясь беспорядочными гребнями волн.

Пастух задавил в себе ярость, переводя взгляд с худого костистого лица Охотника на лоснящееся лицо Ткача, и дальше, на ухмылку, кривящую красивые скулы Видящего. Они поглупели и вправду не видят, какая угроза исходит от этой дрожащей девки, облепленной мокрыми холщовыми тряпками? И мысленно одернул себя, раздувая мясистые ноздри. И хорошо, что не видят. Иначе они нащупали бы и эти внезапные мысли своего Пастуха. О том, что этой светлой — не маткой лежать в теплой рожальне, поглощая сытную тяжелую еду и отращивая живот снова и снова. Ей бы — темной княгиней, жаркой женой вечноживущего Пастуха, который тогда уже не Пастух. Князь, что растет все выше, над всеми гнездами, дергая все паутины и слушая, как отзываются они в чутких и властных пальцах…

Останавливая себя, Пастух резко подошел к самому краю и ступил наружу, выпрямляясь в текущей с черного неба сильной воде. По сторонам ползли вниз туго натянутые веревки. И прямо напротив стояла маленькая фигурка, со светлой монетой лица, почти неразличимого в ровном дожде и гаснущем боковом свете заката. Облизывая с губ небесную воду, Пастух простер толстые руки и приготовился говорить. Но перед тем как начать, дождался, когда его воля вытолкнет из нутра то, что зашевелилось там, в мертвой пустоте — живое. Стук сердца, не слышанный им пару сотен лет, радость собственной мечты, которая лишь для него, для его тела и ума. А еще, он усмехнулся, отправляя следом в темноту и эту усмешку тоже, — вкус небесной воды на губах, чистый и звонко хмельной. Как, однако, сладостны ощущения, что ведут к соблазну и гибели. Надо запомнить, что чувствуют короткоживущие, умирая от своих страстей. Это — сладко.

Бииви прыгал, пожимаясь от нетерпения, взмахивал кулаками и шевеля губами, морщил гармошкой широкий низкий лоб. Наконец, отошел от входа, приблизился к столу, за которым сидел Нартуз, и сказал с вызовом:

— Ну ты, как хочешь, Нарт. Сам пойду.

Нартуз не пошевелился, только глянул исподлобья небольшими цепкими глазами и снова уставил их на тяжелые кулаки, что положил перед собой на столешницу.

— И пойду! Прям вот, пойду!

Косматая короткая борода, которую Бииви еще недавно холил, радуясь, что выросла — первая, торчала вовсе стороны. Росла так, что теперь каждый месяц он, вздыхая, нещадно пилил ее ножом, чтоб укротить буйный рост. Но когда хотел казаться старше и суровее, то снова радовался, что она вот такая и солидно дергал обеими руками. Подергал и сейчас. На старшего это не подействовало.

Ну, хоть смеяться не стал, подумал Бииви, оставляя бороду в покое. С вызовом глядя на макушку Нарта, поросшую густыми коричневыми волосами, сделал снова шаг к арке. Еще один. Подумал и ступил обратно. И подскочил, когда тяжелый кулак с треском врезался в тесаное дерево стола.

— Что ты пляшешь, ровно телка перед быком! Хочешь идти — пошел отсюда! А я — думаю.

— Думает он, — пробормотал Бииви и с тоской оглянулся на арку. Издалека слышался смутный гул и смех.

— Что сказал?

— Да молчу я! — расстроенный Бииви сел у стены, разбросав ноги, и дернул крученый волос, растущий на коленке.

Нартуз ухмыльнулся и снова стал серьезным. Опять уставился на свои кулаки. Шевелил губами, будто разговаривал с ними и замирал, вроде они отвечали. Бииви скучно сидел, оставив в покое волосы на ноге, и плевал на пол, попадая в сложенные кольцом грязные пальцы.

— Зря ты так, Нарт. Я ж куда от тебя. Ты мне первейший дядька, третий брат второй жены моего отца. И друг. Вместе бы пошли, а?

Он вытер с ладони неудачный плевок, размазывая грязь. По круглому лицу расплылась мечтательная улыбка.

— Она там, эх какая. Ажно светит кожей. Ручки вот тута тоненькие, чихнешь и переломятся. А ноги, тут длинно, а тута вот кругло совсем. И гла-а-адкая.

— А то тебе показали!

— Ну. Ну я немножко видел, щеку видел и зад, когда вели. А еще волосы.

Он вытянул вперед широкую лапищу и пошевелил пальцами, будто перебирая пряди. И рассердился:

— Сейчас и смотрели бы! Если б не зазвал, Бии, ко мне, я думать буду! Я тебе думалка, чтоль? А ее там сейчас раздевают. Вот ей-ей раздевают! Ты слушай!