Баклан в указанном направлении и начал спускаться, с любопытством озираясь.

Здание очень, очень большое. Те, кто построил его, безусловно лучшие строители во вселенной. Придраться, поехидничать насчет качества строительства нельзя. Ни одного замечания, никаких претензий. Здесь работала целая раса гениев. Прекрасно, идеально обработанный природный камень, ткани, великолепной выделки кожа невиданных зверей, хрусталь и зеркала, витражи и дерево разных удивительный видов и обработки. Картины, изображающие в основном пейзажи и разных красивых животных. Ни одной картины с космической тематикой не было, разве что лунные или солнечные дорожки в разное время суток на воде рек, прудов, озер и морей. Баклан с уверенностью определил, что все изображения были сделаны и подобраны в экспозицию чисто по-человечески и для человека, а не для любой другой из рас космоса.

С самых первых шагов его увлекло всё, абсолютно всё. Любой из ученых Земли продал бы душу, чтобы быть на месте Баклана. За стенами музея засинели сумерки. В красивых светильниках, люстрах и бра загорелись матовые лампы, освещая экспонаты и стенды достаточным для осмотра мягким светом. Первый этаж, конечно интересен, но скорее всего для специалиста, любого физика занимающегося квантовой физикой или хронодинамикой, но Баклан осмотрел все с большим интересом, увлекшись и не замечая как летит время. Баклан уже чуть проголодался, и чтобы не таскать за собой пакет с едой и выпивкой, решил съесть то, что взял в уютном кафе рядом с музеем. Поел, с большим удовольствием выпил. Достал сигарету, вспомнил, что нет огня. С куражом попросил огонька у музея. Совсем рядом с ним, в стене, открылась небольшая амбразура, и оттуда вылетел похожий на официанта из кафе робот, услужливо протянув своим юрким манипулятором зажигалку. Простая, газовая, она была сделана, как и все в этом городе с любовью и умением. Поблагодарил приносителя. Тот в ответ бибикнул и спрятался в свою нишу. Перекурил, сидя на простой и удобной деревянной лавке у стены, стряхивая пепел в бумажный кулёчек, свернутый из упаковки. Выбросил кулечек с окурком в витиеватую урну. И начал осмотр второго нижнего этажа. Если на первом этаже был во всей красоте показан момент рождения вселенной, расписанный по секундам и их триллионным долям, то на втором была экспозиция дальнейшего развития событий, до какой-то особой, известной создателям даты. Баклан удивился, узнав, что в некоторые моменты развития нашей Вселенной, в самом начале, время и пространство и то, что после стало веществом, существовали отдельно друг от друга. Что они, совершенно не соприкасались и не взаимодействовали. Были и такие этапы развития, когда они были двумя сторонами чего-то плоского, и если пространство скручивалось или сильно прогибалось, то и разница между ними просто исчезала. Потому-то все и произошло в первые мгновения, которые, если разобраться, были совсем не мгновениями, а потом, через пару секунд после начала, все лишь развивалось и расширялось, принимая почти современный вид. Но и это, расписанное более чем доходчиво, входило в уставшее сознание с большим трудом, Баклан уж подзабыл, что учил когда-то. Третий, очередной этаж, расписывал и показывал дальнейшее расширение и развитие вплоть до становления нашего, обычного космоса.

А дальше - больше. Но, экспозиция была почти понятна ему. Баклан от сознания этого даже сам себя зауважал. Будто кто-то, кто построил музей, чудными весами взвесил его интеллектуальные возможности, определил его ай къю, и выдавал ему информацию на пределе того, что он мог понять, на самом-самом пределе. На одном из очередных этажей была действующая схема черной дыры с обширными математическими раскладками и комментариями. Конечно, он не все понял, но суть того, что хотели довести до зрителя, он усвоил. Кроме того, что было там - внутри. Ему не показали даже формулы, описывающие душу черной дыры, наверное, люди пока не придумали символы, описывающие тот мрак.

На следующем этаже показывалась связь нашей вселенной с другими доменами через черные дыры и каверны между вселенными. Граничащие с нашей вселенной домены были совершенно другими, лишь в одном из полутора десятков, есть звезды, но галактики там совсем не как наши, а длинные, очень сильно вытянутые, как длинные огурцы, с таким же, как у нас, множеством звезд, так Баклану показалось. В пространной сноске внизу четко расписывалось, в чем различие между существующими вселенными. И ещё, будто намёк, но он понял так, - в бесконечной вселенной не может быть конечного числа миров.

Что Большая Вселенная бесконечна во времени не только в будущем. Она бесконечна и в прошлом. И всё то, что возможно, будет в будущем, наверняка уже когда то было в бесконечном прошлом. Что все возможные варианты будущего уже когда то были.

Что возможности чего-то нового почти нет. И не из-за витков пресловутой спирали. Просто, слишком велика вероятность повторения. И даже не вероятность, а непременная обязательность, в любом из всех возможных вариантов развития событий.

Но, для Баклана это было уже слишком.

Единственным и важным, что его заинтересовало в последней экспозиции предпоследнего этажа, было то, как вселенные взаимодействуют друг с другом в местах, где пространства соседних доменов соприкасаются и обмениваются потоками невероятных энергий.

Совсем понятными, на первый взгляд, ему показались и многочисленные параллельные вселенные, Баклан даже постоял минут десять разглядывая показанное, было очень занятно, как красивая виртуальная игрушка работала схема - сначала маленькая точка разрастаясь из ничего поглощала большую, которая в это время уменьшалась, потом сама в своею очередь резко увеличивалась, и когда их размеры и конфигурация совпадали там творились очень интересные вещи, но, говорилось в комментариях, должно совпасть и течение времени и размеры, чтобы вещество, пространство и время параллельных пространств могли взаимодействовать. Параллельных вселенных много, бесчисленно много, и иногда у некоторых из них совпадали и течение времени и размер.- Картина!

Вот и последний, самый нижний этаж. Ему показывали саму суть вещей. Казалось, еще совсем чуть-чуть и он поймет, поймет что-то, что-то такое, о чём до сих пор не имел ни малейшего понятия, и как это что-то выглядит и что несет с собой, он представить естественно не мог. Баклану показывали сам принцип устройства всего, казалось будто бы кто-то необъятный, сгустившись в темную тучу за его спиной, вскрыл саму суть всего,

и сейчас, прямо перед ним, проводит трепанацию вечности. Казалось еще чуть-чуть и он увидит и узнает, нет, не Всё, а Почти Всё, но только то, что не разрушит Его мир, весь тот мир, который внутри него, и позволит жить дальше. Баклана била крупная дрожь, колени дрожали, ноги стали ватными, сам он понимал, что больше ему знать не стоит, что уже достаточно, что где то, совсем рядом с ним есть граница, предел, который он должен определить сам. Болела, раскалывалась голова, и он, особым, незнакомым раньше чувством понимал, что сейчас, через пару секунд, ему придется решать вопрос, какого он не решал никогда. И действительно, в конце анфилады залов с экспозициями высветился своей пустотой и отсутствием экспонатов, кажущийся от этой пустоты гораздо больше остальных зал, в дальней стене которого скучающе и грустно маячила одинокая дверь. Совсем не такая как входные, не похожая на всё остальное в этом грандиозном музее.

А скромная, с шелушащейся местами краской и совсем простой металлической ручкой.

Чем-то она манила и звала его, эта Последняя дверь. Баклан явно чувствовал, и он бы не сказал, что чувствовал опасность, он явно ощущал мудрую и зловещую, внимательно наблюдающую за ним Абсолютную Пустоту, исходящую падающими мимо него водопадами первородного, абсолютного ужаса. Страха не было. Пришла мудрость.

Вдруг вспомнил Фунта, своего сына Ванюшу, и волшебную, украшенную звездами синюю ночь, там, наверху. Как зачарованный, Баклан замер перед последней дверью, как бандерлог перед Каа, и сейчас он сам, будто со стороны, видел себя почти таким, нет, не бандерлогом, а каким-то маленьким карликом с длинной седой бородой в обезьяньей позе, стоящим с мудростью миллионов рас и поколений людей перед самой большой тайной.