Лена отлично понимала одну простую вещь: ее независимость от отца была мнимой, кажущейся. Да, она жила отдельно от него, и даже в другом городе (она бы просто не вынесла каждодневных нравоучений тети Дианы и грубых окриков, которыми с нею, в основном, общался отец). Да, она получала стипендию. Но кто оплачивал всю ее столичную жизнь? Разве она смогла бы жить на съемной квартире и питаться нормально, если бы не отец? В лучшем случае, ей бы дали комнату в общаге (а что это такое, она знала хорошо – от своих институтских подруг). В то, что отец благосклонно воспримет новость о появлении в ее жизни Андрея, она не верила ни на йоту. Этого не могло быть просто по определению. Отец, сколько она его помнила, был властным, даже жестоким. Любил управлять. Неважно – банком или собственной дочерью. Последнее слово всегда оставалось за ним, в любых мелочах. Одного из ее ухажеров (это было незадолго до окончания школы) он просто выставил за дверь. Безо всяких объяснений, ибо до объяснений он не снисходил никогда. Естественно, что Лена боялась отца. А после смерти мамы его влияние стало абсолютным. Ослушаться его было равносильно тому, чтобы посягнуть на основы мироздания. Впрочем, Павел Игнатьевич и не считал себя демократом. Сам он рос в еще большей строгости – дед Лены, Игнатий Захарович, огромный, как медведь, с громовым голосом, беспрестанно порол своего сына – по поводу и без повода. Кончилось дело тем, что лет в семнадцать Павел решился и дал ему сдачи. Отец тогда избил его до полусмерти. Но больше руки не распускал.

Отец ни разу в жизни не ударил Лену. Но для нее достаточно было и его взгляда, жеста, слова. И сейчас ей предстоял самый сложный в жизни выбор. Отец или Андрей? Женское чутье подсказывало ей, что примирить этих двух мужчин она просто не сможет…

Россия, спецлагерь ВЖ/43. Где-то под Норильском

Казарьянц сидел в комнате для допросов, ожидая, пока приведут нужного ему человека. За окном лил дождь и свистел ветер – на севере лето короткое, а осень быстро вступает в свои права.

Наконец, конвоир отпер железную дверь и ввел Ковша. Полковник знаком показал солдату, что тот может выйти. Все равно со скованными за спиной руками преступник был неопасен.

– Садитесь, Ковшов, – сказал Леон Ованесович. – Я бы предложил вам закурить, но, к сожалению, не далее как вчера решил бросить эту привычку. Так что извините.

– Да чего уж там…, – улыбнулся уголовник щербатым ртом.

– Я бы хотел перейти сразу к делу. Я из ФСБ.

– Это чего, по-старому – КаГеБе, что ли?

– Пусть будет так. Насколько мне известно, срок у вас немалый. Вас сюда определили в девяносто восьмом. Значит, вам осталось десять лет… По вашей статье амнистии вам ждать не приходится.

– Точно так, гражданин начальник, – охотно подтвердил Ковш.

– Значит, единственный ваш шанс – это я.

Рецидивист наморщил лоб, пытаясь переварить сказанные ему только что слова. Затем его лицо потемнело.

– Не, гражданин начальник, на добровольное сотрудничество не пойду. Я, извините, не сука.

– Значит, сгниешь в лагере, – внезапно жестко сказал Казарьянц.

– А хоть бы и так! – подался вперед Ковш. – Для меня тюрьма – дом родной. У меня до этого две ходки было. Нам не привыкать!

Казарьянц достал платок и громко высморкался.

– Ты, Ковшов, свою крутость в бараке будешь демонстрировать. Если откажешься – найду другого, невелика беда. А вот тебе, отморозок, обещаю жизнь короткую и трудную. Ты думаешь, почему я тут так запросто оказался? Потому что кум ваш – мой старинный приятель. Мы с ним вместе не один пуд соли съели, когда в десанте служили. Он к моей просьбе прислушается. Тем более, что ты тут многим не нравишься. Репутация у тебя плохая.

Ковш откинулся назад, на стену, насколько позволяли скованные наручниками запястья. Задумался минуты на три.

– На пушку ведь берете, ясный пень… Эх, была-не была!.. Что делать-то надо?

Говоря Ковшу, что он в случае чего найдет другого, Казарьянц отчаянно блефовал. На ту роль, что он отвел в своей постановке отпетому рецидивисту, никакой «другой» просто не подходил. Ковшов был нужен полковнику, нужен как воздух, по той простой причине, что он, Ковшов, был до своей последней отсидки в отличных отношениях с Сычевым. Именно Сыча Казарьянц избрал своей мишенью номер один. Многоходовка, конечной целью которой было изменить криминально-коммерческий расклад в областном центре, началась…

Россия, областной центр. 2003й год. Спустя трое суток.

Сычев вышел из душа в обнимку с высоченной блондинкой. Из одежды на нем было лишь широкое банное полотенце на бедрах. Спутница же его предпочитала костюм Евы. Усевшись в кресло, она протянула руку к бутылке шампанского… В этот момент вошел один из охранников.

– Аркадий Александрович…, – начал он… И замер, уставившись на обнаженную блондинку.

– Ну? Чего замолчал? Голых баб, что ли, не видел? – проворчал Сыч. – Я ж тебе сколько раз говорил, что надо стучать, прежде чем войдешь. Что надо?

– Там какой-то тип явился. Требует, чтобы его пропустил к вам. Повидаться, говорит, надо.

– Требуе-ет?! – протянул полуудивленно Сыч. – И кто таков? Назвал он себя?

– Да, назвал. Только это… По-моему, кликуха это, а не фамилия. Ковш…

– Ковш? Ты не ошибся?

– Да нет, он пару раз повторил. Точно – Ковш.

Сыч обернулся к блондинке.

– Ты вот что, душа моя – иди-ка оденься. И послушай там музычку в соседней комнате. А я тут кое с кем перетру.

Блондинка состроила обиженную мину. Но просьбу выполнила.