Тут были книга сказок и одна со стихами. Книга о магии и колдовстве. Я пролистала ее, но то оказался перевод труда из Золотой Земли, очень пристрастный к ведьмам. Две книги были о математике, и одна – о постройке мостов и других подобных сооружений. А под ними я обнаружила тонкий том без названия или картинки на обложке, до середины исписанный уверенным почерком. Я стала листать его, пока на одной из страниц разворота не наткнулась на рисунок: выполненный карандашом и очерченный чернилами портрет. На другую сторону разворота занимал сплошной текст. Рисунок был очень хорош: невзрачная молодая женщина в простой одежде, но я понимала, почему он именно ее выбрал для наброска. В ее темных глазах и острых чертах было что-то притягательное.

Я задумалась, знаю ли ее. Она казалась смутно знакомой. Мне понадобилось несколько минут, чтобы угадать в этом лице свое собственное. Не такое, как сейчас, но такое, каким оно было пять лет назад: более мягкое и исполненное надежд.

Неудивительно, что я не признала себя в рисунке принца – ведь я много месяцев носила маску Золушки. А тогда я не вела себя столь неприветливо, и во взгляде моем не было ни следа ожесточенности.

Я обратила внимание на текст рядом с рисунком. Там было написано:

«Я получаю все, что пожелаю, кроме нее. Я велю ей прийти ко мне, но она не приходит. От этого я хочу ее лишь сильнее.

Когда я найду ее, то добьюсь и заставлю полюбить меня, потому что меня никогда еще не любил кто-то, способный сопротивляться моему проклятию. Полагаю, она может отказать мне. Она может осудить мои замыслы и дать отпор моим заигрываниям. Она может даже возненавидеть меня.

Меня никогда не ненавидели. Ее ненависть устроила бы меня почти так же, как и любовь. Возможно, даже больше. Как жаль, что любовь и ненависть – противоположности. Было бы прекрасно получить от нее и то, и другое, почувствовать огонь ее страсти во всех возможных формах.

Ночь за ночью я представляю ее, обнаженную в моей постели, льнущую ко мне, злящуюся на меня. Борющуюся со мной, соблазняющую меня. Она та битва, которую я должен выиграть, женщина, которой обязан добиться. Я хочу быть с ней и грубым, и нежным. Я хочу каждый день совращать ее и каждую ночь завоевывать.

Кто-то скажет, что это безумие, вот так хотеть женщину, но я думаю, что это любовь. Не равнодушная, переменчивая любовь, которую воспевают поэты – любовь, что рождает нежность, а убивает жестокость. Нет, эта любовь – что-то более чудесное, как любовь к Богу, и мстительному, и милостивому. Она так же вечна, как море. Так же прекрасна. Так же опасна. Так же таинственна.

Она единственная женщина, которая когда-либо мне отказывала. И все же я хо...»

Он был сумасшедшим – одержимым, психом. «И все же, я хо... И все же, я хотел ее». Когда я закрыла книгу, мое сердце билось быстрее, чем когда я ее подняла. Я почувствовала, как щеки залил румянец и кровь забурлила от пульсации желания.

Моя реакция была вызвана не проклятием принца, а его навязчивыми словами. Слова со временем свиваются в заклинание. Они вызывают в наших умах картины, воспламеняющие наши чресла и волнующие души. И хоть я не любила принца, хоть боялась его, но не могла избавиться от жарких образов, которые его слова разожгли в моем воображении.

Принц пошевелился во сне, но не проснулся, лишь сонно и хрипло прошептал: «Эмбер».

Я вздрогнула от звука его голоса и со звоном опрокинула ногой пустые винные бутылки. Его глаза открылись, и он повторил более твердо:

– Эмбер.

Я ожидала жжения от прикосновения фиала с лунным светом к моей коже, но он оказался в ловушке между корсажем и рубашкой. Я не могла воспользоваться его силой. Нервы левой руки завопили от боли в горящем пальце, но этого было недостаточно, чтобы остановить мои ноги. Я пошла к нему.

Он оказался темнее, чем я запомнила. Каштановые волосы были почти черными. Кожа, обласканная солнцем, – почти смуглой. Когда я приблизилась, он сидел в постели все еще полусонный, одеяла сползли с мускулистой груди.

Принц потянул меня на себя и поцеловал. На сей раз он не жаловался, что у моих губ вкус пепла. На сей раз в его поцелуе совсем не чувствовалось нерешительности. Он напал на мой рот, принудив мои губы раздвинуться, и терзал меня своим языком, пока я не застонала и не заерзала на нем.

– Ты – это она, – шептал он, лаская губами мою шею. – У тебя другое лицо, но ты отзываешься на ее имя.

Его близость подавляла, ему было невозможно противостоять – словно мои кошмары ожили. Я попыталась сопротивляться, думая о Риане, но, как и в кошмарах, воспоминания о нем наложились на мое восприятие принца. Он был прекрасен, но нежные на вид руки казались мне грубыми и мозолистыми, как у Риана. От него пахло соломой, лошадьми и кожей так же, как и от моего Риана. Проклятье принца сплело из воспоминаний о моем любимом петлю вокруг моей воли. Я боролась, как преступник на виселице, понапрасну крутясь, чтобы глотнуть напоследок свободы, прежде чем кара настигнет меня.