Наташа молчала.

– Вот… – Пестель выпил залпом. – Вот… – Он повторял это слово так, словно оно имело некий очень важный смысл. – Хочу тебе сказать: твоя болезнь ничего не меняет в моем отношении к тебе.

Выпитый за день коньяк мешал Наташе сосредоточиться окончательно. Поэтому она добавила водки и спросила:

– Ты хоть понял, что там написано? У меня СПИД. В какой-то ужасной стадии.

Пестель кивнул:

– Ну, значит, наше счастье будет недолгим. Недолгое счастье все-таки лучше, чем его полное отсутствие, правда? – Он встал, зашагал по кухне. – Понимаешь, солнышко, я всю жизнь имею дело с цифрами. Я – разумный человек, логичный. И я понял, что не могу без тебя… – Пестель еще налил, но пить не стал. – В последнее время во мне какой-то восторг поселился…

– Поселился, – улыбнулась Наташа. – Смешно.

– Ага. Прямо поселился, как будто забрел откуда-то и стал во мне жить. Восторг. Я все никак понять не мог: отчего это он? А когда тебя увидел – все стало ясно. Человек ведь не только гадости предчувствует, но и хорошее тоже. Мой восторг был предчувствием тебя. Я когда тебя увидел, понял, что не могу без тебя, и еще понял: у тебя есть какая-то тайна. Сначала подумал: это другой человек. У Риты все требовал, чтобы она подтвердила, мол, твое сердце… как это говорится… отдано другому… И она проговорилась про твою болезнь.

Наташа слушала, как собака: не очень понимая смысл сказанного, но по интонации чувствуя, что говорят ей что-то хорошее.

– Ну вот, – продолжил Пестель, – я тесты выкупил в этой уродской «Обдирочной», потом носился по городу, показывал надежным, очень квалифицированным специалистам. Все наделся: ну, должен же быть хоть какой-то шанс, самый маленький. А специалисты вздыхали и смотрели на меня жалостливо… Я понимаю, что болезнь неминуемо отнимет тебя у меня. Но я не понимаю, почему я должен бежать впереди болезни и расставаться с тобой до того, как… как… ну, в общем, все это случится. Разве я не имею права прожить те счастливые моменты, которые, может быть… которые я… которые мы…

Пестель замолчал, подбирая слова.

Наташу поразило, что она совсем недавно думала о том же самом.

– И еще, знаешь… – Впервые за время разговора Пестель улыбнулся. Причем с облегчением. Будто сказал что-то неприятное, но важное, и теперь можно расслабиться. – Я очень верю своим ощущениям. Они меня никогда не подводят. Мысли подводят, ощущения – нет. Так вот ощущения подсказывают мне: наша история окончится… как бы это сказать… не так, как мы ждем. Разум негодует, утверждая, что все предопределено, а ощущения не соглашаются, хоть ты тресни.

Наташа подошла к нему, погладила по волосам, по щеке, посмотрела в глаза – внимательно, будто пытаясь понять, откуда вдруг взялся этот человек.

Это было непонятно. Но значения не имело. Вообще, когда любовь – детали не имеют значения. Важно было только одно: чтобы этот человек никуда не делся. Как можно дольше не девался никуда.

Вошли в спальню.

Пестель начал раздевать ее, она подчинялась.

Подумала совершенно некстати: «Как давно у меня дома не было мужика. Как давно!» Пестель положил ее на кровать, смотрел на нее, любовался.

У Пестеля были нежные пальцы, умелые. Он вообще был страстный и умелый одновременно. Наташа тоже старалась, как могла. И пальцы ее скользили где надо. И Пестель стонал, и она стонала. И все было хорошо, почти как по-настоящему.

Только не могла Наташа отключить голову, не могла поплыть в этой страсти. Впервые в жизни она хотела, но не могла отдать себя любимому человеку.

Забыться было нельзя. Забыть – нельзя. Даже в ее пьяном и от коньяка и от любви состоянии она слишком хорошо понимала: забыть нельзя.

А потом было утро. Утро, которое все и решает в любви. Да, светлое утро, а не темная ночь. Спокойная радость оттого, что рядом любимый человек, а не бешеная страсть. Страсть можно испытывать и к проститутке, а вот эта спокойная радость утра бывает только рядом с тем, с кем хочешь прожить день.

Пестель поцеловал Наташу в глаза. Она проснулась от этого поцелуя и подумала, что, если бы умела молиться, поблагодарила бы Бога за то, что под конец жизни Он подарил ей такой праздник.

Как же не хотелось в это утро, казавшееся теплым и светлым, чтобы праздник был «под конец». Ужасно не хотелось. До слез, которые не текли потому лишь, что радость все-таки умудрялась быть сильнее ощущения смерти.

Завтракали под телевизор. Пили кофе. Ели сыр. Было хорошо.

– Какие планы на день? – спросила Наташа.

Спросила не потому, что ее так уж сильно интересовало, чем именно будет заниматься Павел Иванович, а потому, что в ее картине счастливой жизни это был обязательный фрагмент: женщина спрашивает мужчину о его планах. Мужчина отвечает. Потом они целуются у дверей. Женщина смотрит в окно, как мужчина уезжает, и возвращается на кухню готовить ему еду.