Потому что на второй ступени мне приходится вскинуть руки в защитном заклятии, которое я растягиваю между саркофагом и своими спутниками, но сам остаюсь один на один с ужасом, который стремится придавить меня к земле еле различимым, но убийственно громким визгом…

Ступень третья — и невидимые руки сжимают мое горло, и заклятие остается недотянутым, потому что я пытаюсь разжать ледяное объятие крепких пальцев, которые острыми когтями раздирают кожу на моей шее, а за спиной вскрикивает Мейтин, и я еще и пытаюсь обернуться на этот крик…

И опять не успеваю, потому что рядом с моим ухом пролетает кинжал, в котором я еще не скоро узнаю свой собственный, и упруго ударившись в нечто, чего я не вижу перед собой, отлетает и царапает мне щеку…

А хватка не ослабевает, и по щеке ползет капля крови, а я, забыв про все, стремлюсь задрать вверх голову, чтобы моя кровь не упала на то, что душит меня, потому что откуда-то знаю, что это будет означать конец моих нынешних и всех будущих приключений на этом свете…

Ступень четвертая — и хватка ослабевает, потому что нас — меня и невидимого противника — окатывает волна жидкого пламени, и я, не обращая внимания на боль ожогов, успеваю все-таки вырваться в тот краткий миг, когда сила рук — или лап? — ослабевает, и упасть на пол, потому что я слишком отклонился назад.

И я ударяюсь спиной об пол, и на миг в глазах все меркнет, и я понимаю, что теряю сознание, потому что ударился головой о неведомо откуда взявшийся камень или что-то подобное… и выбрасываю удар такой мощи, что должен был бы остаться пролом в противоположной стене… но ничего такого не происходит, а просто, с воплем непонятной интонации злобное нечто откатывается от меня и я не вижу ничего, кроме цветных пятен перед глазами…

Но остальные что-то видят, потому что они попеременно лупят куда-то в область саркофага, не давая чему-то подняться, и давая время мне прийти в себя.

Я пытаюсь подняться, это даже получается, только безумно долго, пока я пытаюсь найти равновесие, а голова гудит и раскалывается, а в ушах еще не смолк воинственный вопль…

И вдруг все прекращается, обрывается, словно ничего и не было. А в центре саркофага собирается туманный силуэт фигуры без половых признаков. Но через несколько мучительно долгих минут он превращается в женский — это самый соблазнительный женский силуэт, какой только можно вообразить, и все это начинает походить на самую низкопробную литературу одного не самого приятного из виденных мной миров.

А потом все мы слышим голос, но внутри себя.

— Вы, пришельцы! Идите ко мне, я дам вам все, о чем вы мечтаете! Придите ко мне, я так долго ждала вас! Все будет вашим — весь мир только для нас, идите же ко мне!..

И я делаю шаг, и еще один, и делает два шага Мейтин, потому что от этого призыва отказаться невозможно. И я страстно хочу быть рядом с этим существом, и я убью любого, кто остановит меня, кто посмеет занять мое место…

Ласковые и сильные руки касаются моих плеч именно так, как мечтал я всю жизнь — и никто не мог дать мне этого, никто и нигде. Страсть и покой, тепло в ладонях и пожар где-то в груди, нежность и сила — все сплетено в краткий миг прикосновения, за которое я брошу под ноги миры и галактики…

А потом звучит голос Тенны, и кажется карканьем ворона по сравнению с тем, что обещает моя госпожа, и все во мне взрывается ненавистью к этой отвратительно глупой, пустой, уродливой девчонке, которая смеет спорить..

— Ты, отродье! А ну-ка отвали от них! Посмотри на себя, ты, мешок с костями! Тоже мне, выискалась красотка!

— Ты смеешь так говорить со мной, жалкая рабыня?!

А Тенна оглушительно смеется, и сквозь смех выплескивает слова:

— Ой, не могу… ой, держите меня… Ой, какие мы серьезные, какие важные… Ой, прямо слов нет, так я испугалась…

И этот негармоничный смех как-то отрезвляет меня, и нет ничего внутри, кроме пустоты и разочарования, настолько болезненного и постыдного, что я нахожу в себе какие-то неведомые доселе запасы силы и весь, до последнего вздоха, выкладываю себя в один удар по призраку…

И больше нет ничего.

Ничего и нигде.

У смерти пустые глаза цвета облачного неба — блекло-сиреневые, и пресные губы с привкусом отравленного вина…

Но это еще не смерть, я понимаю это, когда что-то больно бъет меня по щекам и я пытаюсь сказать что-нибудь очень, очень грубое, потому что еще с детства ненавижу, когда меня бьют по лицу.

Открыв глаза, я увидел небо. Небо без единого облачка.

А потом сжатые в бледную линию губы Тенны. Которая сидела надо мной, а я лежал на каменных плитах и передо мной возвышалась стена проклятого замка.

Я был жив. Но едва ли мог пошевелиться.

Через несколько минут прошло и это.

Первое, что я сказал, никого не удивило:

— Разрушьте эту долбаную хибару к демонам Глубин и чтоб ни одна поганая тварь никогда не догадалась, что здесь стоял этот дерьмовый замок, провались он куда как подальше…